Асмодей нашего времени
Шрифт:
Въ одно утро, когда Софьинъ сидѣлъ, погруженный въ разсчеты по акціямъ на желѣзную дорогу, въ прихожей послышался громкій хохотъ Племянничкова. Владиміръ Петровичъ съ неудовольствіемъ приподнялъ голову и увидѣлъ повѣсу, торжественно входившаго съ исписаннымъ клочкомъ бумаги.
– Ахъ, дяденька, вскричалъ Племянничковъ, помирая со смѣху. Что это за сокровище вашъ Никита!
– Что тамъ такое?
– Литераторъ, бестія! Руссо въ своей Элоизой можетъ спрятаться подъ лавку; ей богу, правда!
– Да что такое?
– Изволите видѣть: вхожу я въ прихожую, – ни души;
– Вѣрно, ужь вздоръ какой нибудь.
– А вотъ увидите! говорилъ Племянничковъ, пробѣгая глазами исписанный клочокъ для того, чтобъ ужь послѣ не останавливаться при чтеніи.
– И охота вамъ таскаться по переднимъ за такою дрянью!
– Помилуйте, дяденька, да безъ этого чтожь бы такое была теперь наша литература и особенно беллетристика? Гдѣ же и натура-то, если не въ переднихъ и не на заднихъ дворахъ?
– Ого!
– А такъ-съ. Но – вниманіе! провозгласилъ Племянничковъ, поднявъ руку.
Онъ началъ читать.
«Милай друкъ мой Киця?»
– Кто?
– Киця. Ну, Кики, Катишь, Катерина; да не перебивайте, пожалуста!
«Милай друкъ мой Киця? Въ сихъ графахъ предоставляю вамъ свое искренѣе серце и чуствительный взоръ на ваши прѣлести и милае лице, за сими словами засвидетельствую вамъ мое нижающее почтеніе и съ уважительнымъ поклономъ и съ неизвѣстнами поцылуями. Ваши черты милаго вашего лица и пріятные ваши слова вникли въ глубину моего сердца и придоставили мне горячую любовь, которая миня тривожитъ и кажную минуту заставляетъ думать объ васъ потому, что я ужь не вижу свиданія съ вашей милай улыбкой, никакъ не имея случаевъ съ вами видится или же къ вамъ пойти, то мне ужасно совесно, чрезъ упреки вашихъ людей, я былъ бы вѣсма обърадыванъ естлибъ вы уведомили миня несколко строковъ объ вашимъ здорове и тобы существовало мне вѣликую радость. Прощай, Ангелъ мой Киця? Остаюсъ по-гробъ жизни моей друкъ вашъ Никита Голупчиковъ. Баринъ мой сидитъ все дни дома и занимается вображеніями»
… Это ужь, дяденька, на вашъ счетъ.
– Изорвите эту гадость!
– Нѣтъ, ужь позвольте положить сіе рукописаніе на свое мѣсто; оно непремѣнно должно дойти по адресу. Я на эти вещи смотрю съ философской точки; лакей, который пишетъ такія чувствительныя вещи, долженъ быть похвальнаго поведенія, то есть, чисто одѣваться, не пьянствовать, не вор… впрочемъ, если и случится ему что нибудь подтибрить, то отъ чистаго сердца и единственно изъ желанія подарить предметъ своей страсти. Вотъ я такъ никакъ не устрою на этотъ ладъ моего Пимку; вѣчно съ разорваннымъ локтемъ и подбитымъ скуломъ, по неосторожности.
Племяннячковъ вышелъ въ прихожую и тотчасъ опять воротился къ Софьинѵ, но уже безъ письма.
– Ну-съ, теперь пожалуйте сигарочку за труды.
Взявъ сигару, Племянничковъ повалялся въ кресло и вздохнулъ, какъ будто послѣ усиленныхъ
– Откудажь вы теперь, Ѳедоръ Степановичъ?
– Кто я? кто бишь это говоритъ гдѣ-то: "обыдохъ вселенную и ce азъ!"
– Да что вы, все рыскаете по городу безъ всякаго дѣла?
– Господи Боже мой! Не грѣхъ ли вамъ говорить это, дяденька? Я рыскаю безъ дѣла – да помилуйте, вздохнутъ некогда! Не успѣешь побриться, надо ѣхать… или то бишь, идти, потому что я съ нѣкотораго времени, для вяшчаго моціона, пѣшешествую, по милости подлеца Павлушки: не вѣритъ каналья… да-съ, такъ надобно идти посмотрѣть, все ли въ порядкѣ на улицахъ, заглянуть въ модные магазины, потомъ завернуть на часокъ къ кому нибудь изъ смертныхъ, близкихъ ко мнѣ, какъ вы, напримѣръ, дяденька…
– Такъ, да нуждаются ли они въ васъ?
– Что мнѣ за дѣло? Я въ нихъ нуждаюсь. Продолжаю впрочемъ. Далѣе наступаетъ пора визитовъ, ну, и пошелъ съ двора на дворъ; глядишь, не тамъ, такъ въ другомъ мѣстѣ просятъ остаться на обѣдъ; послѣ обѣда благоразумное занятіе или въ преферансъ, или въ ералашъ, или въ ломберъ, а тамъ – глядь – и вечеръ. Опять новыя хлопоты: надо быть и тамъ и тамъ, словомъ вездѣ; ну, вотъ вамъ и день весь! Устанешь, какъ почтовая лошадь, "и въ постелю жосткую, какъ въ могилу кинешься." Послѣднее онъ даже пропѣлъ.
– Дѣйствительно.
– На другой день опять таже исторія.
– И на третій таже?
– Само собою.
– А конецъ-то гдѣже?
– Въ вѣчности! трагически произнесъ Племянничковъ, поднявъ руку.
– Славно вы готовитесь къ ней!
– А разумѣется. Чегожь вамъ еще? Служу вѣрой и правдой общественнымъ пользамъ.
– Чѣмъ это?
– Какъ вы туги, дяденька, въ понятіяхъ-то! Чѣмъ, – а кто же разноситъ новости, такимъ воловьимъ шагомъ разгуливающія по городу? Кто сообщаетъ прекрасной и даже непрекрасной половинѣ рода человѣческаго вѣсти о вновь прибывшемъ транспортѣ парижскихъ цвѣтовъ и варшавскихъ шляпокъ? Кто является необходимымъ третьимъ для законной партіи въ нодкаретный преферансъ? Кто…
– Ну, довольно, довольно!
– То-тожь и есть-то! Сами вотъ теперь убѣдились, дяденька, что мы не даромъ землю бременимъ.
– Да, я убѣдился только въ томъ, что вы какъ-то умѣете жить, ничего не дѣлая.
– А вы что дѣлаете, позвольте васъ спросить! Воображеніями занимаетесь? Развѣ лучше засѣсть доѵа, и… того… Что это у васъ за книга? сказалъ Племянничковъ, схвативъ Дневникъ Софьина.
– Оставьте, Ѳедоръ Степанычъ.
– Позвольте, глазкомъ лишь взгляну.
– Оставьте же, говорю вамъ, сказалъ Софьинъ, потянувшись взять изъ рукъ Племянничкова Дневникъ свой, но неугомонный повѣса, поднявъ книгу надъ головой, зачиталъ вслухъ: "Сердце человѣческое – глубокій колодезь. Не изсякаетъ въ колодезѣ вода, сколькобъ вы ни брали ее; не изчезаетъ и въ сердцѣ потребность любви, хотя бы…
Софьинъ въ неудовольствіи опустился въ кресло.
– Дальше и читать нечего, сказалъ Племянничковъ, кладя книгу на столъ. Понятно, къ чему оно клонится.