Артюр Рембо
Шрифт:
Нуво вспомнил небольшой отрывок под названием «Отъезд», который теперь, возможно, приобретал свой настоящий смысл:
«Видел достаточно. На каждом шагу было что посмотреть.
Слышал достаточно. Городские разговоры по вечерам, днём и всегда.
Узнал достаточно. Приговоры жизни. — О, разговоры и зрелища!
Уход в новые привязанности и звуки!»{96}
А вспоминая «Распродажу», другой текст из «Озарений», он спрашивал себя, не покончил ли его друг, которому всего двадцать два года, со всеми идеалами, с «гигантским неоспоримым богатством»
«Продаётся анархия — массам; неукротимое удовольствие — тонким ценителям; страшная смерть — верным и любящим душам!
Продаются жилища и прибежища, спор, празднества, безупречные удобства и шум, волнение и будущее, ими производимые!
Продаются выверенные расчёты и всплески неслыханной гармонии. Не вызывающие вопросов находки, выражения, мгновенная одержимость.
Бессмысленный и бесконечный порыв к незримому великолепию, к неощутимым радостям, — и обворожительные тайны каждому пороку — и пугающую весёлость толпе.
Продаются тела, голоса, огромное неоспоримое богатство, которое никогда не продать. Продавцы никак не закончат распродажу! Коммивояжёры не скоро отработают свои комиссионные!»{97}
Рембо ничего ему не ответил. Он улыбнулся. Улыбнулся той обычной для него недоброй улыбкой, которая иногда пугала. Он распрощался с Нуво и уехал в Шарлевиль встречать Рождество.
Когда на улице Святого Варфоломея его мать и сестра Изабель открыли ему дверь, они зарыдали.
КИПР: ТУДА И ОБРАТНО
Весной 1877 года Рембо снова трогается с места. Невозможно было оставаться в Арденнах более трёх месяцев даже при том, что мать с годами стала меньше его раздражать.
Как ив 1875 году, он решил попытать счастья в Германии. Его зигзагообразный маршрут проходил через Трир, Кёльн, Гамбург и Бремен, где однажды утром он явился в консульство Соединённых Штатов. Там он подал заявление на английском языке за подписью «Джон Артур Рембо» с просьбой зачислить его в американский военно-морской флот. Не то чтобы он вдруг почувствовал какое-то родство со страной Эдгара По, а просто ему захотелось открыть её для себя. У него были о ней путаные представления, навеянные ещё в юности романами Майн Рида. Ещё ему приходило на ум то и дело появлявшееся в газетах имя американца Грэма Белла, о котором писали, что он изобрёл необыкновенный аппарат, позволяющий разговаривать на расстоянии и названный телефоном.
В своём заявлении Артюр сообщал, что ему двадцать три года, что он здоров, что был преподавателем гуманитарных наук и языков, что он говорит и пишет на немецком, французском, итальянском, испанском и, разумеется, на английском языках, хотя сочинённый им текст официального документа изобиловал ошибками и галлицизмами. Кроме того, он указал, что в течение четырёх месяцев был матросом на шотландском судне, сделав на нём переход с Явы до Куинстауна, и что дезертировал из 47-го полка французской армии, словно это могло быть истолковано в его пользу.
Попытка эта ни к чему не привела, и Артюр возвратился в Гамбург, крупнейший из трёх вольных ганзейских городов. В поисках работы он вскоре увидел объявление, которое его заинтересовало: французский передвижной цирк
Скандинавия — вот ещё одна terra incognita.
Место он получил без каких-либо затруднений, и у него появилась возможность побывать в Стокгольме, Осло, а потом и Копенгагене, узкие и извилистые улицы которого в центральной части напомнили ему об ушедших в прошлое эпохах. В течение полугода он выполнял свои обязанности в цирке, а потом надумал отправиться в Египет. По пути, завернув в августе в Шарлевиль, он небольшими переходами достиг Марселя и в сентябре сел на корабль, который должен был доставить его в Александрию.
Он уже представлял себе, как плывёт по Нилу, ходит у подножия сфинкса и великих пирамид. Подобные картины — рисунки, гравюры, фотографии — он видел бесчисленное множество раз в книгах и журналах вроде «Кругосветного путешествия» (который выходил с 1860 года), и они обильно питали его воображение. Но на рейде римского порта Чивитавеккья у него начались острые боли в животе. Осмотревший его врач, ставя диагноз, колебался между воспалением брюшины, вызванным, очевидно, излишней ходьбой, и острым колитом как следствием пищевого отравления.
Как бы то ни было, Артюра высадили на берег и доставили в одну из римских больниц. Выйдя из неё, он смешался с толпой туристов и начал обходить город во всех направлениях. А потом, вместо того чтобы сесть на корабль, идущий в Египет, повернул в противоположную сторону.
Можно подумать, что в грандиозной географии его устремлений, предпочтений, его нетерпения он не мог обходиться без постоянных возвращений в свои Ардомфы и Чарлстаун. Можно подумать, что они были у него обязательным пунктом любого маршрута, любого возможного и мыслимого направления.
Летом 1878 года, поработав некоторое время в Гамбурге, в импортно-экспортной компании, специализировавшейся на колониальных товарах, а потом вновь исходив без какой-либо определённой цели запад Германии, он потрудился в Роше: впервые в жизни предложил свою помощь в работах на семейной ферме.
Обстановка там разрядилась, поскольку приехал его брат Фредерик, освобождённый наконец от воинской службы. Госпожа Рембо уже строила далеко идущие призрачные планы: она видела обоих своих сыновей прочно обосновавшимися в Роше и дружно ведущими полевые работы. А поскольку она унаследовала небольшое владение в Сен-Лоране, в двух километрах от Мезьера, ей казалось, что братья могли бы работать каждый на своей земле. Артюр из снисходительности или равнодушия не нарушал её сладких иллюзий.
Между сельскими работами он наезжал в Шарлевиль, чтобы пропустить там несколько стаканчиков либо под аркадами на Герцогской площади, либо в кафе «Вселенная». Публика там уже начинала его узнавать. Было известно, что он всегда где-то странствует и что пишет стихи. Относительно того, какого рода эти его стихи… Однажды друг Эрнеста Делаэ, археолог и историк (его коньком была история революции в Арденнах) Луи Пьеркен, с 1878 года служащий таможни в Шарлевиле, сказал Артюру, что купил несколько стихотворных сборников, изданных в Париже у Альфонса Лемера. Рембо, сразу же повысив голос, изрёк следующее: