Артуа
Шрифт:
Что-то вы все не нервничаете, не торопитесь отсюда уехать как можно быстрей. А это значит только то, что это смогу сделать я, не ставя себе в вину то, что бросил вас в трудной ситуации.
На мой взгляд Пронтий опять вильнул своим куда-то в землю и в сторону.
Понимаю, ты так и не расскажешь, почему эти люди напали на вас, везущих чуть ли не хлам на девяти телегах.
Может быть, среди этого хлама высохшая смола очень редкого дерева житоя, от крупицы которой положенной под язык, люди цепенеют на целые сутки, и все это время живут в своем мире. И он настолько
Или плоды невзрачного кустарника, что дают отличный тонизирующий эффект, но заставляют принимать их снова и снова, поскольку жизнь перестает вызывать желание ее продолжать.
Или обыкновенные контрабандные товары, их имеется целый перечень, и заниматься торговлей ими может только государство. Не скажешь?
Ну как знаешь, как знаешь, а мне пора откланяться. Ваши проблемы теперь только ваши проблемы.
Уже в спину Пронтий окликнул меня – Артуа. Когда я обернулся на зов, он протянул мне саблю Годима. Что ж, очень ценный подарок, и ты это понимаешь еще лучше меня.
До половины обнажив клинок, я полюбовался узорчатостью его стали. Вынул его полностью и несколько раз взмахнул рукой. Не легкий и не тяжелый, в самый раз, как будто сам специально долго по весу его подбирал.
Проблема только одна: всякий раз, когда выхватываешь его из ножен, можешь потерять несколько очень важных мгновений, чтобы лишний раз полюбоваться изящной хищностью его клинка.
Оседлав Мухорку, я помог Милане взобраться на нее. Все, Милана нам пора.
Сразу и поедем, без завтрака. Зря ты выбросила и орешки и слипшиеся в руке конфетки. Не осталось у меня ничего из съестного. Когда состоишь на полном довольствии, такими вопросами перестаешь заморачиваться.
Так что придется немного потерпеть. Что-нибудь по дороге купим.
И еще один очень важный момент. Пару минут буквально.
Я подошел к могиле Годима, уже лежащему в ней, завернутым в полотно и положил клинок ему на грудь. На какой-то миг мне даже показалось, что его тело чуть шевельнулось, принимая то, что принадлежит ему по праву.
Это морок. Просто я не выспался ночью и еще очень много нервничал. Но так будет правильно.
Завтра мне предстоит расстаться с Миланой.
Я сидел в харчевне и который час тянул кислое дрянное вино безо всякого намека на крепость. И больше всего мне хотелось, чтобы сейчас передо мной на столе оказался обыкновенный стакан с обыкновенной белой жидкостью привычной мне градусности. Чтобы ахнуть его залпом, уткнуться носом в рукав, а затем им же вытереть набежавшую от этого слезу. Потом перевести дух и выкурить подряд пару сигарет. Наверное, меня бы отпустило.
Милана осталась наверху, в большой сухой теплой чистой комнате с двумя широкими кроватями.
Мы остановились на этом постоялом двору еще совсем засветло. Я снял комнату, ту, что оказалась лучшей и свободной. Распорядился принести в нее много горячей воды.
Заказал много всего из того, что мне показалось вкусным в местном меню.
Затем ушел вниз, уселся за стол, и сижу за ним уже который час.
И еще я купил Милане новое платье. Конечно, он
Завтра Милан будет там, куда все это время стремилась, и совсем не хочется, чтобы выглядела она одной из тех, кто зарабатывает себе на хлеб ласками на обочине имперского тракта.
Когда она одела его и попросила оценить, я увидел то, что боялся увидеть все это время. Платье оказалось ей по размеру, и передо мной предстала не девочка-подросток, а юная женщина во всей своей хрупкой тонкости красивой фигуры.
После этого я и ушел вниз и сижу за столом, мечтая о полном стакане национального напитка, пусть даже и очень теплом.
Когда я, наконец, поднялся в комнату, Милана уже спала. И на лице ее было выражение не обиженной девчонки, а женщины, обманувшейся в своих ожиданиях.
Прости меня, Милана и пойми, что так будет правильно.
Мы шли тропинкой по красивому замечательному лесу, держась за руки и разговаривая обо всем на свете. С почти безоблачного неба ярко светило солнце, как будто бы говоря: вот оно я, а ведь вы совсем не ожидали увидеть меня еще долго-долго.
– Этот лес – рассказывала Милана – граница между владениями моего дяди и его соседом, бароном. Уже много лет они не могут выяснить, кому же он должен принадлежать. Мы могли бы свернуть с тракта немного дальше, но почему-то мне захотелось пройтись по нему. Правда ведь, что он очень красивый? –
Истинная правда Милана, и мне тоже очень не хочется с тобой расставаться как можно дольше.
Завтра я проснусь и уже не смогу видеть тебя, и некому будет оттачивать на мне свой язычок. А мне так нравилось, когда ты так делала, я даже не прислушивался к тому, что ты говоришь, просто слушал твой голос и все.
Не смогу помочь спрыгнуть тебе с телеги на землю, хотя ты отлично умеешь делать это сама. Но каждый раз, когда я тебе помогал это сделать, мы на миг замирали, и так хотелось закончить все поцелуем.
Или даже просто проснуться среди ночи от подозрительного шороха и вслушиваться в темноту ночи и в твое спокойное дыхание. А затем уснуть с мыслью, что скоро утро и ты опять мне улыбнешься.
Завтра всего этого не будет.
Сейчас мы идем, и с каждым шагом это завтра становится все ближе и ближе.
И я, наконец, решился сказать то, о чем боялся признаться все это время даже себе.
То, что понял сразу, как только ты немного пришла в себя и перестала казаться очень испуганной девчонкой.
И я старательно придумывал причины, по которым этого делать не следовало. Твоя молодость, твое происхождение и все остальное прочее.
Сейчас я это могу себе позволить, ведь завтра я тебя уже не увижу.
Мы целовались через каждые несколько шагов, и Милана уже не спрашивала меня, как я ее целую. А потом долго стояли крепко-крепко прижавшись друг к другу. И затем целовались снова.
Мухорка каждый раз тактично делала вид, что ее увлекает зеленая трава, росшая под ногами, и она утыкала в нее свою морду.