Артуа
Шрифт:
Бой разгорелся серьезный.
Куртис кивнул подбородком, давай. И я попробовал снова. Куртис даже не стал спрашивать, получилось ли, такого не скроешь и только коротко бросил – пошли.
И мы пошли. Господи, как мы пошли!
Чуть впереди и слева Куртис, походкой, ставшей чуть ли не танцующей. Да я и сам едва чувствовал под собой землю, настолько легким казалось мне тело.
А внутри бушевал огонь. Или нет, не огонь, хмель. Нет, и не хмель даже.
И как это состояние назвать? Когда чувствуешь в себе такую силу, что способен
И мы шли на них так, как будто бы перед нами собралась пара десятков глупцов, по невероятной причине взявших в себе в голову, что они могут представлять собой грозных бойцов. У меня на лице была снисходительная улыбка, та, через которую я поглядывал на их потуги нам сопротивляться.
Куртис не стал останавливаться, когда несколькими движениями клинка разбросал в стороны вставших у нас на пути крайних из людей, напавших на обоз, он пошел сквозь них дальше.
И я шел рядом с ним и мои удары тоже не пропадали зря. И мне было абсолютно безразлично, что следующий мой противник опередит меня на доли секунды и я упаду на землю, а Куртис пойдет дальше.
Да и сможет такого произойти, когда за то время, что он потратит на замах, я смогу оббежать вокруг его и еще успеть парировать его удар и даже нанести свой.
Из-за телег бросились наши, а как еще их сейчас называть и яростно атаковали врагов. И враги дрогнули, а что им еще оставалось делать, когда сквозь них играюче прошел этот высокий худой старик с пышными седыми ушами и с разящей молнией в руке.
Они побежали, и за ними гнались люди, еще несколько минут назад уже принявшие свою смерть как данность.
И сразу все пропало, пропало в один миг. Вместо этого пришла боль в левой руке, сильный озноб и не менее сильный страх.
Ведь я несколько раз был совсем на волоске. И тогда, когда, вместо того, чтобы защититься нанес встречный удар, надеясь только на свою скорость.
И тогда, когда ушел еще от одного удара недостаточно далеко и смазанный блеск металла разошелся с моим горлом буквально в каких-то миллиметрах. И еще несколько моментов, любой из которых мог стоить мне жизни. И теперь совсем уже не радовало, что от моего клинка как минимум трое остались лежать на мокрой истоптанной траве.
Трясло так, что я еле смог вставить свой тесак в ножны.
Нет никакого волшебства в том, чему научил меня Куртис. А есть только способ выплеснуть адреналин в свою кровь и в свой мозг. Выплеснуть по желанию, а не тогда, когда он появляется в ней в результате сильного стресса.
Когда мы можем совершать гигантские прыжки, поднимать немыслимые тяжести и наблюдать со стороны, как медленно, со скоростью падающего листа, опускается что-то, из под чего мы успели выскочить пару мгновений назад, и что грозило раздавить нас своим весом насмерть.
А то, что со мной происходит сейчас, это всего лишь откат.
Куртис лежал на спине, на брошенной прямо на мокрую и грязную траву дерюге.
Рубаха у него была разорвана на груди, и на ране, при каждом его вздохе, образовывался кровавый пузырь. Когда он увидел меня, подмигнул левым глазом и попытался улыбнуться. А вот улыбка получилась у него из рук вон плохо.
Я видел, как Куртис рухнул на одно колено, уже тогда, когда Пронтий со своими людьми выскочил из-за телег и отогнал налетчиков далеко в сторону. Но я не видел, когда же его ранили. Честное слово не видел.
Я поклонился ему в ответ, стараясь, чтобы в этом поклоне он смог разглядеть все мое к нему уважение. Ты дал мне значительно больше, старик, чем просто способ вызвать в себе это ощущение неуязвимости. И я запомнил твои слова, что оно тренируется так же, как, например, задержка дыхания.
Милана!
Эти люди в сереющей мути рассвета отступали в ту сторону, где я ее спрятал. И я помчался туда со всей скоростью, на которою только был способен. И уже совсем недалеко резко сбавил бег, опасаясь увидеть то, чего страшился больше всего на свете. Нет.
Милана сидела с плотно закрытыми глазами и что-то неслышно шептала.
Оба ее кулачка были по-прежнему сжаты, и из одного выглядывал краешек конфеты. Другой был пуст, и все орешки валялись на земле.
– Милана – позвал я ее почему-то шепотом. Девушка открыла глаза, и я заметил в них что-то очень похожее на радость. Затем она побледнела еще больше.
– У тебя кровь на лице –
Нет, нет, девочка не надо лицо руками трогать, запачкаешься. Эта кровь из рукава в ладонь набежала, а затем я ей по лицу провел, нечаянно.
Теперь у меня на левом предплечье три шрама будет, целая коллекция. С самым первым я сюда прибыл, так его и не видно уже почти. Давно это было. Да и второй рубец подживать начал, края затягиваются. А сегодня совсем маленький, даже кости не видно и кровь запеклась.
Пойдем к остальным, вполне возможно, что им необходимо помочь. Только ты побудь здесь, с краешку, посиди не телеге, дальше не ходи. Там сейчас очень некрасиво, не зачем тебе это видеть. И подожди еще немного, столько времени ждала, совсем чуть-чуть осталось. Видишь, и дождя совсем нет, только небо хмурится.
Среди людей Пронтия погибло пять человек и среди них был Годим. Если бы не он, было бы много больше. Вероятно, остались бы только те, кто смог убежать.
Наверное, именно такой смерти и он желал, чувствуя, как покидают силы и сноровка когда-то могучее тело.
И еще, как бы там ни было, его правильнее звать Годим, а не Куртис. Знал он, что не пережить ему эту ночь, и насчет меня правильно предсказал. Хотя, в принципе, первым должен был лечь я.
Я подошел к Пронтию, молчаливо наблюдавшему, как его люди копают пять могил.