Армагедец

Бу Харик

— Он всегда говорил, что я использовал процентов десять своих возможностей, потому и остался идиотом, но я был счастлив работать рядом с ним, даже в таком качестве…

* * *

После печальных событий, связанных с кончиной старого Арчи Эзери, прошло почти пять месяцев. Время медленно, но неумолимо залечивало раны, и в старой квартире все чаще звучал искренний смех. Маленький Тим, к великому счастью родителей, начал говорить, причем сразу на трех языках, и смешно путал слова, хотя с Маргарет говорил только по-английски.

Карин

была против, но ребенок так упорно просился в кабинет старого Арчи, что родители наконец сдались. Заветные двери были открыты, и малыш долгие часы проводил в старой лаборатории, это даже вошло в привычку. Он доставал из ящиков черновые записи прадеда со смешным, донельзя серьезным выражением лица, так не идущим пухленьким детским щекам, рассматривал их, забавно мычал иногда.

Как-то раз молодой Арчи застал его сидящим среди разложенных листков с ручкой в руке. Ему показалось, что сын старательно копирует записи деда.

— Что ты тут делаешь, маленький? Откуда у тебя эта ручка, смотри, не попади себе в глаз.

Он подхватил ребенка на руки, но тот упорно капризничал до тех пор, пока не уселся снова в круг, образованный аккуратно разложенными листами, исписанными торопливым и угловатым старческим почерком.

Еще через несколько недель к ним в гости заглянул Вителли. Принес красивую игрушку для Тима. Как полагается в таких случаях, посидели, поболтали, выпили по стаканчику легкого вина.

— А что не видно маленького Тима? Спит? — спросил гость, не желая отказывать себе в удовольствии увидеть реакцию ребенка на подарок.

— Как же, — ответила за супруга Карин, — уложишь его так рано спать. Сидит, наверное, в кабинете прадеда и перерисовывает его записи, это теперь наше любимое занятие.

— Интересное увлечение, — отреагировал Джанкарло, — а мы в университете и в лаборатории хотели просить вас разрешить разобрать его бумаги и, быть может, опубликовать несколько статей.

Но почему-то при этом он выглядел несколько виновато.

— Да, разумеется! Дед, я думаю, был бы не против. До самой болезни он подолгу работал у себя. Мы даже коляску туда к нему ставили, когда Тим был совсем маленький. Наверное, есть что-то интересное.

Молодой Арчи взялся проводить гостя. Дверь в кабинет была приоткрыта, и оставалось лишь слегка подтолкнуть ее. Ребенок сидел на полу среди разбросанных бумаг и что-то увлеченно изображал на листе, который лежал рядом. Во рту его вместо соски красовалась пустая трубка прадеда…

— Ничего себе, — не выдержал молодой Арчи, — где ты ее нашел, безобразник?

И он подхватил сына на руки.

— Прадед твой вечно сосал эту трубку, когда врачи запретили ему курить. А вот и наше любимое развлечение — перерисовывать записи.

Арчи протянул Вителли несколько листков, заполненных детской рукой. Джанкарло недоверчиво посмотрел на малыша, как-то робко протянул ему яркую игрушку, принятую с явным интересом, а сам попытался разобраться в написанном. Арчи с Тимом весело забавлялись с занятным подарком до тех пор, пока стоявший, словно соляной столб, гость не уселся прямо на пол в своем шикарном костюме.

— Mamma mia! —

только и сказал он в крайнем изумлении. — Арчи, ты можешь мне поверить, но это Тим написал сам… В голове мгновенно ставшего серьезным Арчи все словно перевернулось и встало на свои места. В одну цепочку выстроились и страсть сына к кабинету и записям прадеда, и владение тремя языками, хотя дома все эти языки и звучали, и скоропалительный отказ от памперсов, и, наконец, эта дурацкая, пустая трубка во рту…

— Ну, дед?! — все еще не придя в себя окончательно, протянул он. — Неужели у него все получилось?

С осторожным любопытством, словно впервые, посмотрел на ребенка.

— Иди-ка сюда, малыш.

Они сидели рядом на полу, прямо среди разложенных листов бумаги, исписанных стариковским и детским почерком. Маленький Тим удобно устроился на ноге отца, не выпуская из левой руки все ту же трубку.

— Ты помнишь деда, Тим? — стараясь не волноваться и говорить естественным голосом, начал разговор Арчи.

— Конечно, помню, мы с ним много играли, тогда, до болезни. Он хороший, — добавил ребенок неуверенно и на несколько секунд запнулся, — жаль очень.

Взрослые переглянулись значительно.

— А что ты еще помнишь, — продолжал допытываться Арчи.

— Когда я был маленький, — очень смешно начал ребенок, помнишь, как я испугался пожарной машины с этой сиреной? Да, столько всего… — увлеченно продолжил Тим достаточно живо, несмотря на то, что часть букв выговаривал совсем по-детски. — А помнишь, когда ты был маленьким, то очень боялся, когда приходил Вителли, с этими страшными усами…

Джанкарло инстинктивно прикоснулся к верхней губе, которая лишилась украшения лет пятнадцать назад, когда Эзери при всех на конференции заявил, что усы эти напоминают ему о старой доброй сицилийской мафии.

Челюсти у взрослых попросту отвисли. Малыш, заметив эту реакцию, нейтрально продолжил:

— Столько всего разного в голове… — И замолк посреди неоконченного предложения.

В университете вскоре распространился слух, что Вителли наконец взялся за ум и ушел в науку. Он оставил практически все административные посты и сутки напролет проводил в кабинете и лаборатории старого Арчи. Синьора Вителли после недолгого сопротивления смирилась с подобным положением вещей. Терпеливо носила его любимую лазанью и даже находила в новой ситуации определенные преимущества: взять, например, его вечный, абсолютно невыносимый храп.

Родителям Тима также пришлось смириться с тем, что малыш долгими часами находится в кабинете и в лаборатории. Как это было двадцать лет назад с молодым Арчи, так и теперь, именно Вителли проводил с ребенком большую часть времени. Правда, Тим успевал сбить себе коленки, бегая за мячом или обучаясь езде на велосипеде. При всей физической невозможности падения с трехколесного велосипеда, ему это неоднократно удавалось проделать. Маргарет не единожды истово крестилась, находя в детской кроватке книги, названия которых не то что не понимала, но с трудом читала, хотя там же бывали и сказки Андерсена.