Армагедец
Шрифт:
Он продолжал неподвижно сидеть на своем балкончике, перебирая варианты решения этой проблемы, которых, увы, было очень немного. Сверху едва слышно доносилась музыка, на сей раз что-то совершенно незнакомое: рояль и альт, нет, скорее все же виолончель. Неожиданная идея осенила его. Еще вчера он ни за что не решился бы на подобный шаг, но прошедший день в корне изменил все вокруг и, главное, его самого.
Выйти из дому и в ближайшем магазине купить бутылку легкого белого калифорнийского вина было делом нескольких минут. Он на секунду замер перед дверью с протянутой к кнопке звонка рукой, вспомнил себя
Дверной глазок заслонила тень, и он, опережая вопрос, достаточно громко и внятно произнес:
— Это нижний сосед, не беспокойтесь…
— Простите, я, наверное, вам мешаю. — Она стоит на пороге в простеньком аккуратном домашнем халатике.
— Нет-нет, это вы простите меня, я по-домашнему, без предупреждения… У вас есть сыр?
— Есть, по-моему. — Соседка недоуменно смотрит на него округлившимися от удивления глазами.
— Понимаете, у меня был очень тяжелый день, а тут музыка, а включаете вы, к сожалению, так тихо… если вы не против…
Он замечает нерешительность в ее глазах, и желание побыть с нею хотя бы час кажется ему самым важным в жизни. «Да соглашайся же!» — почти кричит он про себя.
— Вы любите классическую музыку? Это сейчас такая редкость… — Она отходит в сторону, приглашая Флет-чера пройти в комнату.
Вино придает краски ее лицу. Она с увлечением рассказывает о композиторе и исполнителях. Пластинки виниловые, звук настоящий, и легкое потрескивание живо напоминает ему детство. Они не заметили, как пролетело время, спохватились, когда бутылка опустела.
— Боже, мы выпили целую бутылку! — Она забавно всплеснула руками.
— Да, страшные алкоголики. Целая бутылка сухого вина за вечер. Просто невероятно, как классическая музыка располагает к легким винам.
— Представляю, что вы пьете под джаз или под тяжелый рок.
— Наверное, надо пить водку с томатным соком. — Он улыбается.
— А наш валторнист пьет коньяк и говорит, что именно от него звук становится мягче, это так забавно. Серьезный человек и, словно школьник, прячется от дирижера.
Спустя полчаса Флетчер уже сидел перед телевизором в своей квартире и слушал новости. Очередная полицейская сводка о перестрелке у доков, два десятка дорожных происшествий, забастовка на фабрике… В сердцах заметил: «Да перестреляли бы друг друга, всем спокойнее бы жилось».
Утром гладко выбритый стоял перед зеркалом, выбирая костюм. Остановился на темно-синем с едва заметной вертикальной полоской, который раньше недолюбливал за консерватизм. После вчерашнего разговора в ателье его взгляды и в этом вопросе претерпели некоторые изменения. На новостном канале диктор, захлебываясь слюной от эмоций, комментировал ночные события: бойня, гангстерская война, возвращение в двадцатые годы прошлого века. Только из полицейской сводки, уже сидя за рулем, узнал, что в результате целого ряда перестрелок погибло по меньшей мере несколько десятков самых известных в криминальных кругах лиц: мафиози итальянцы и колумбийцы, отпетые бандиты и крупные наркокурьеры из негритянских районов, пострадали даже малоизвестные рэкетиры, держащие в страхе китайские кварталы.
Флетчер попросил Айрин никого не пускать в кабинет и отключил телефоны. Странное чувство охватило его. В пришпоренной памяти удивительной чередой
В оцепенении просидел он минут двадцать, потом вышел в приемную и, стараясь ни о чем особом не думать, обратился к секретарше, которую все еще про себя называл «секретаршей шефа».
— Айрин, вы не узнавали, как дела у шефа?
— Я звонила, — голос ее звучал несколько приглушенно, как-то виновато, — он все еще в глубокой коме, и врачи пока воздерживаются от комментариев.
— Да, все это печально. Спасибо, что держите в курсе дел. Нужно поддержать семью, ведь вы с ними в приличных отношениях. Когда будете говорить с его супругой, передайте и мои пожелания скорейшего выздоровления, или… Вы знаете, я, наверное, поеду туда, ну, в этот госпиталь, сам.
Решение было спонтанным, а потому и совершенно искренним. Переговорить с Сандовалом было делом одной минуты. Работа по новому проекту кипела, особой нужды в его присутствии не было, и он впервые в жизни воспользовался машиной фирмы.
Госпиталь поразил его. Сначала он потерялся в огромном холле, где суетились люди в белом и зеленом. Кого-то везли на носилках, кто-то настойчиво искал доктора, который вчера принимал пациента с политравмой… Темнокожий полицейский, огромный, добродушный, с полными губами и глазами навыкате, взирал на эту суету с привычным спокойствием ветерана и на его вопрос молча указал направление. Получить интересующую информацию оказалось делом достаточно легким. И вот он уже разговаривает с лечащим врачом — миловидной женщиной средних лет, которая терпеливо пытается втолковать ему, почему проводимое лечение пока не приводит к желаемому эффекту.
— А можно хотя бы, ну, не поговорить, разумеется, но пусть побыть рядом…
— Да, конечно, только недолго, пойдемте, у меня есть несколько свободных минут. Коридоры госпиталя показались бесконечными.
— Вот мы и пришли, — наконец сказала доктор.
За полупрозрачной стеклянной дверью и пластиковой занавеской, на очень чистой функциональной кровати, с десятками разных проводков… Флетчер с неожиданной болью всматривается в ставшее пугающе незнакомым лицо человека, который так долго руководил его работой и по каким-то причинам не дал ему должность всего каких-то несколько десятков часов тому назад… Понимание того, что шеф ни при каких обстоятельствах не вернется к работе, а, вероятнее всего, умрет в ближайшие дни, отозвалось в душе, задев какие-то неожиданно очень чувствительные струны. Он и сам не мог представить, что огорчение будет столь искренним и глубоким…
«Если бы это хоть в малой степени зависело от меня… пусть он хотя бы придет в себя, не выглядит таким одиноким, беспомощным и покинутым», — подумал он и почувствовал, как пальцы врача неожиданно крепко вцепились в его халат.
— Ничего не понимаю, посмотрите! — Она показывала на монитор, но Флетчера не интересовали какие-то отвлеченные кривые.
Безжизненно бледные, отекшие веки больного дрогнули, и ожившие глаза на все еще маскоподобном лице посмотрели на него с робкой надеждой узнавания, едва шевельнулись, просто дрогнули пальцы левой руки.