Арканум
Шрифт:
Он повернулся к Бесс и подмигнул. Она показала ему глазами на Дойла.
– Боже! – Он подбежал к Дойлу и заключил его в объятия. Затем отстранил, оглядел своими пронзительными голубыми глазами и снова привлек к себе. – Боже.
Дойл удивился. Насколько он помнил, прежде Гудини особой нежности не проявлял.
– Я очень рад видеть вас, дружище. – Дойл похлопал Гудини по спине. – Очень рад.
Гудини рывком разжал объятие.
– Боже, Дойл, почему вы не сообщили о своем приезде?
– Я...
– Мы только вернулись из Калифорнии.
– Я ему уже сообщила... – начала Бесс.
– Вы там
– Гудини...
– Подождите. – Он потащил Дойла в центр студии. – Леди и джентльмены! Позвольте представить вам моего дорогого друга, создателя Шерлока Холмса, величайшего детектива всех времен и народов. Перед вами единственный и неповторимый сэр Артур Конан Дойл.
Все зааплодировали. Появился фотограф и сделал снимок.
– Мне нужно с вами поговорить.
– Конечно. – Не отпуская руку Дойла, Гудини поздоровался с человеком, вошедшим в студию.
– Наедине, – настаивал Дойл.
По лицу Гудини пробежала тень недовольства.
– Ладно. Идите ко мне в гримерную, Артур. Я появлюсь там через несколько минут.
Гудини ворвался в гримерную, когда Дойл собирался читать «Нью-Йорк дейли ньюс» во второй раз. Тут же скинул рубашку, облачился в халат и принялся рыться в картонной коробке.
– Сейчас, сейчас. Прежде чем начать беседу, я хочу показать вам кое-что. Боже мой! Здесь никогда невозможно ничего найти. Ах да, вот она. – Гудини вытащил коробку с пленкой и протянул ее сидящему за гримерным столиком Дойлу. – Это для вас. Самая первая копия «Острова страха», невероятно кассовая. У вас есть аппаратура для показа? Я вам дам. Все, это вас не касается. Скажу Францу, он организует. Вы, конечно, в Уиндлхеме? Я пошлю ее туда. О!.. Может, мы посмотрим вместе? – Гудини подошел к раковине, пустил воду, намылил руки. – Идеи потрясающие. Сенсационно! Сценарий сочинил один парень. Очень приятный. Вы должны с ним познакомиться. Зовут Тед, а вот фамилию забыл. – Гудини смыл грим с лица. – Трюки там сняты потрясающие. Понимаете? Работа чистая, без подделок. Материал просто изумительный. А эти сукины дети, критики, извините меня, именно сукины дети, иначе их не назовешь, не оставляют меня в покое. Что это, если не зависть? Не хотят, чтобы я развернулся. Понимаете? Некоторые не хотят. А большинство хочет. На предыдущую картину во всех кинотеатрах были аншлаги. Почти месяц. Вы ее не видели? Чертовски хороша. – Гудини насухо вытерся полотенцем. – Главную роль там исполняет Чаплин. Очень забавный. И к тому же славный малый. Вы должны с ним познакомиться. Он англичанин, как и вы...
– Гудини, остановитесь!
Тот поднял удивленный взгляд.
– Что вы сказали?
Дойл встал, плотно прикрыл дверь и развернулся к Гудини:
– Садитесь, пожалуйста.
– Дойл...
– Садитесь!
Гудини сел. Дойл положил руки на стол.
– Умер Дюваль.
– Я знаю, – произнес Гудини.
– Откуда?
– Я
– Это было убийство. Вам тоже известно?
– Дойл...
– Вам тоже известно? – с нажимом повторил Дойл.
– Его сбил автомобиль, – сказал Гудини.
Дойл понизил голос:
– Видимо, вы забыли, кто сейчас сидит перед вами. Если я говорю, что его убили, значит, убили. Запах преступления я не спутаю ни с каким другим.
– Позвольте спросить, в какой мере это касается меня?
– В той мере, что игра не закончена, – ответил Дойл.
– Это больше не моя игра, сэр.
– Как же так? До сих пор она была вашей.
– Больше не будет.
– Из зала реликвий похищена книга. Дюваля убили из-за нее. Теперь Лавкрафта обвиняют в убийстве...
– Ко мне это все не имеет никакого отношения! – прервал его Гудини.
– Но ведь прежде мы были единой семьей, Арканумом, прежде чем это все...
– Чепуха. Мы попусту тратили время. То, что происходило со мной, я расцениваю как помутнение рассудка.
– Самое простое – встретить феномен, не поддающийся объяснению, и назвать это помутнением рассудка.
– Вздор. Медиумы и парапсихологи – шарлатаны.
Дойл чувствовал, что теряет самообладание.
– А может, вы боретесь с ними, чтобы каждый день видеть свою фамилию в прессе? Я полагаю, для вас это самое главное.
– А вы их поддерживаете! Всю спиритическую бессмыслицу.
– Эта бессмыслица, к вашему сведению, является моим глубочайшим убеждением.
– Дойл, они же вас дурачат. Неужели не понимаете? Городят все, что придет в голову. И почему не нужно разоблачать этих медиумов, показывать, кто они есть на самом деле? Почему? Они берут у людей деньги, а затем паразитируют на их горе, пробуждают в людях ложные надежды. Мне это отвратительно. Покажите мне одного, всего лишь одного медиума, который сделает что-то, чего я не смогу объяснить, и я поверю. Боже, я жажду поверить! Вы думаете, мне не хочется поговорить с мамой? – Стоило сентиментальному Гудини произнести слово «мама», как у него перехватило горло.
Это умерило гнев Дойла.
– Вам не удастся стереть прошлое, даже если очень постараетесь.
– Я ничего не хочу слышать о прошлом.
– Значит, это все была ложь?
– Дюваль мертв. – Гудини отвернулся. – И пусть это умрет вместе с ним.
– Но у вас перед ним долг.
– Долг? – вскинулся Гудини. – Я кому-то должен? Я, Гудини? Да у меня уже в двадцать один год была мировая слава.
– Черт возьми, это единственное, что вас заботит. Верно?
– Придержите язык, Артур. Вы слишком много себе позволяете.
– А вы все фокусничаете, Гарри Гудини. Играете со смертью, пытаетесь ее обмануть. Но внутри вас прячется трус.
– Если бы вы не были пожилым человеком, я бы преподал вам урок...
– Гарри, пусть возраст не станет для меня оправданием. Давайте. Я настаиваю.
– Я джентльмен.
– Нет, вы обманщик.
– Что вы сказали? – Гудини выкрикнул это так громко, что внизу, в студии, все затихли. Послышались шаги на лестнице.
– Люди гибнут, – продолжил Дойл. – Лавкрафта заперли в эту чертову психбольницу для преступников. Он следующий!