Арарат
Шрифт:
Обернувшись к Гарсевану, он объяснил:
— Вы, желторотые, не любите бороды, а у тех казаков, которых я знавал, борода была — во!
— Дедко-то, видать, бывалый! — засмеялся Игнат.
— Это наш-то дед? Да ты знаешь, какой он у нас? — подхватил Гарсеван. — Мне наши рассказывали: все село на ноги поднял, сам, словно молодой, без отдыха работает и вагон за вагоном на фронт продовольствие шлет. Все село им гордится!
Наапет махнул рукой, внимательно оглядел всех лежавших в палате и сел на стул рядом с кроватью Гарсевана. Отдуваясь, он расстегнул ворот тонкого архалука. Показалась покрытая седыми волосами
— Не хотел бы с первого слова тебя обижать, Гарсеван-джан… Только что это за сказки ты тут рассказываешь, дескать, Наапет-айрик такой да сякой? К чему это, зачем захваливаешь? Слава тебе, господи, честный труд дороже всего!
— Так я ж ничего плохого не сказал, Наапет-айрик, зачем ты на меня сердишься?
— Ты в споры со мной не вступай, — нахмурился Наапет. — А то ведь и я могу перед твоими товарищами расписать: такой он, мол, да сякой… Это дешево стоит!..
По просьбе Игната Грачик пересказал ему слова Наапета по-русски. Игнат хитро подмигнул левым глазом.
— Кумекаю я как будто, из-за чего наш дедко рассердился-то…
— Меня-то хвалить, конечно, не за что, — замялся Гарсеван. — Но вот эти ребята, что со мною лежат… Вот хотя бы Игнат: ведь он целый штаб немецкой дивизии взорвал! Так что…
— Молод ты еще, Гарсеван, молод! Чему радоваться, когда фашист вперед прет… Ты подумай — Ворошиловград, Ростов, Миллерово… Да ведь в этих местах я сам в молодые годы бывал! Уже куда эти проклятые добрались, и дальше лезут! Краснодар, Армавир — это же прямо под носом у нас! За что ж вас хвалить-то? Когда придет время хвалить, я и сам сумею и слова для этого найду!
Гарсевану хотелось сказать, что его донимают такие же мысли, но он понимал, что этим не утешит старика.
— Правда твоя, Наапет-айрик. Хвалиться-то пока еще нечем.
— Вот это другое дело, это правильно! Цену слову нужно крепко знать. Вот как говорили в старину: «Сказанное вовремя слово — это золото, а не ко времени — по ветру пущено».
— Правильно дед говорит, — откликнулся с места Игнат. — Какие уж там похвалы! Похвала тогда к месту будет, когда враг нам спину покажет! Народ теперь одного от нас требует — чтобы мы гнали захватчиков с нашей земли… И знаете, братцы, как проезжал я по Кубани, головы не смел поднять…
— Эх, Кубань, Кубань! — воскликнул Наапет. — Ну как же оставить золотой кубанский хлеб фашисту?
— Это уж, дедко, прошу прощения! — оскорбленно прервал Игнат. — Этого фашистам не видать! Наши кубанцы то, что могут, прячут, а остальное скорее сожгут, чем фашисту отдадут.
— Это хорошо придумано! — одобрил Наапет. — Не станем же мы фашистского зверя нашим хлебом откармливать!
Он снова вытер лоб и обратился ко всем:
— Скажите мне вот что: какое у н и х оружие? Я сам только наш «Мосин» [11] видел, а наши пушки ничьим не уступали. Да только слышал я, что у фашистов такое вооружение, что и пером описать нельзя, и будто таким огнем они наших закидывают, что мы не в силах устоять. Поэтому и прут вперед. Вы мне объясните, так ли это и почему?
11
Русская трехлинейная винтовка старого образца.
Гарсеван
— Оружие-то своим порядком, а ведь, кроме того, у них и умение сатанинское: то видишь их перед собой, то вдруг в тыл тебе зашли, а то сразу со всех сторон словно из-под земли вырастут, навалятся и давай бить… А ты не знаешь, куда и стрелять, чтобы в него твоя пуля попала!
— Что, что такое? — подскочил на месте Гарсеван.
Пока Игнату объясняли сказанное Вахрамом, заговорил нахмурившийся Гарсеван.
— Слушай, ты… — начал он и едва сдержал желание крепко выругать парикмахера. — Это что за такое сатанинское умение у фашистов, что ты не успеваешь даже выстрелить в них? Мы тут говорим, что стыдно нам отступать, но не говорим же, что потеряли голову от страха! Вот возьмем хотя бы нашего Унана: сражался рядом со мной, и сам я видел, что он четверых зараз уложил, а незадолго до этого — еще троих. А всего сколько уложил — мы и это узнаем. А ты что тут какие-то сатанинские сказки рассказываешь? Лучше расспросил бы хоть раненых в нашей палате, скольких каждый из них на тот свет отправил! Жаль только, что скромничают они, других приходится расспрашивать о том, что они сделали…
Раненые наперебой стали допытываться, кто такой Унан, о котором упомянул Гарсеван. Наапет же с улыбкой обратился к парикмахеру:
— Порадуй нас своим именем, сынок… Как — Вахрам? Так говоришь, что фашист сатане подобен? Ну, тогда не трудно и расправиться с ним! В старые времена достаточно было перекреститься, и сатана спешил улизнуть, задрав хвост, через дымовую трубу!.. Или же говорят, что старухи умудрялись пришить его хвост к платью, и после этого сатана становился ручным, как кошка, падал в ноги, выполнял все желания… Так что, видишь ли, сатаны-то боялись, но с ним и справлялись!
Парикмахер только глазами хлопал. По-видимому, своим рассказом он надеялся заинтересовать всех, но, встретив отпор, растерялся и не знал, что сказать.
Игнат, заметив, что Гарсеван рассердился, а дед Наапет не получил ответа, решил объяснить старику:
— Уж будь уверен, дедко, что нет у фашиста ничего такого, против чего не могли бы мы выстоять. Возьмем танк: так ведь одному смелому бойцу со связкой гранат в подходящую минуту не растеряться — и капут, нет тебе танка! Или возьмем бомбардировщик: из того же «Мосина», о котором ты говорил, его подстреливают. А танки и самолеты у нас имеются и получше немецких. Фашисты всю Европу разграбили и оружие поднакопили! Вот накопим и мы, и скоро фашисты света невзвидят!
— Так-то оно понятнее. А тебе, Вахрам-джан, советую забыть сказки о сатане, не к лицу они теперешней молодежи. Конечно, война идет, найдутся такие, что и к правде вранье примешают. Говорят же: «Мышь в кувшин попала — все масло опоганила».
— Спасибо тебе за совет, Наапет-айрик, — отозвался подавленный Вахрам. — Честное слово, меня не так поняли, я не то хотел сказать…
— А ты и говорил бы сразу так, как хотел сказать, чтобы тебя правильно поняли! Вот поправишься ты завтра, со своими встретишься, расспрашивать тебя будут — ведь в бою ты побывал… Ты и должен так рассказывать, чтобы каждый тебе сказал: «Ну, вот, теперь я понял, трудное у нас положение, но отчаиваться нельзя».