Анжелика в России
Шрифт:
Мигулин, видимо, принял ее ответ за неудачную шутку. Он хмыкнул и сказал:
— Ладно, пошли…
— Вы отступили? — спрашивала Анжелика, торопясь за широко шагающим казаком. — Как же вы теперь будете штурмовать вторую башню?
— А на черта она нам нужна? В такой разлив мы любой протокой в море выйдем.
— Значит, вы сейчас пойдете в море?
— Да вот сидят думают…
На холме в кружке по-татарски сидели атаманы и есаулы, среди них выделялся весь перевязанный окровавленными тряпками Михайло Самаренин. Говорили приглушенными голосами, склонялись над каким-то чертежом.
— Сиди
Мигулин подошел к совещающимся и остановился, заглядывая через головы на чертеж.
— Азов нам с думбасов не взять, — говорил кто-то из сидящих. — А на вторую башню и силы тратить не стоит. Сколько вчера положили… А если б один день подождали, то без всей этой стрельбы в море б вышли.
— Да кто ж ее знал, что среди лета такая низовка, такой разлив.
— Ладно, что делать будем?
— Мы уйдем, а азовцы вверх по Дону на наши городки полезут, — сомневался Корнила Яковлев.
— Четверть мы оставили, они в осаду сядут, — заспорили остальные. — С Верху еще казаки не подошли. Аюка со своими узкоглазыми обещался…
— На Аюку надежда плохая. Как бы он сам от Москвы не отложился да к бусурманам не ушел…
— Так чего ж ты хочешь?
— Азов осадить, — упорствовал Яковлев.
— Опять за рыбу деньги! Да как же ты его в разлив осадишь?
— Нам от царя указ крымцев и турок воевать, — прохрипел Самаренин. — Турок сейчас воевать возможности нет, со струга на стену не полезешь. Будем воевать крымчаков.
— Правильно. А я чего вам толкую…? Это все Корнила против…
— Помолчи! Загрузим все струги, которые есть, — продолжал Самаренин, — и мимо башни, ериком выходим в море. Места много. Посадим на челны часть конных. Лошадей с коноводами отошлем обратно. И обоз, пока вода не спала, пусть этой стороной сухими местами на Черкасск уходит. Пушки все вытянули?
— Куда там! Самые тяжелые завязли. Еще быки нужны…
— А если лошадей?
— Надсадим. Быки нужны.
— Ты, Егор, и ты, Калуженин, думайте и делайте, что хотите, но чтоб к ночи завязшие пушки были на сухом, — приказал Самаренин. — А конями или быками вы их будете тянуть, это меня не касается. Идите.
— Когда грузимся?
— Как стемнеет. Все. Идите по местам и собирайтесь.
Все поднялись. Мигулин протиснулся к Самаренину. Когда они проходили мимо, до Анжелики долетели обрывки их разговора.
— На турецкий или крымский берег эту бабу высадить… Царский приказ… — убеждал атамана Мигулин.
— Не царский, а Матвеева, — хрипел Самаренин.
— Это — один черт… Привязалась, хоть убей ее… Ей… вон… уже и морду набили, а она уперлась, не отвяжется… Ну так как? Берем?
Самаренин молча махнул рукой.
— Я ее к себе в дубас посажу, — отстав, крикнул ему вслед Мигулин.
В лагере воцарилась предпоходная суета. Казаки еще раз проверяли многочисленные суда и суденышки. Конные метали жребий, кому идти в морской поход, а кому возвращаться с лошадьми. Часть из них Калуженин увел выручать увязшие пушки.
Мигулин сбегал в не успевший уйти обоз и принес оттуда Анжелике сухую одежду.
— Переодевайся…
— Здесь?
— Да кто на тебя смотрит…
— Я подожду до вечера, — заупрямилась Анжелика.
— Твое дело.
Меж тем казачья флотилия готовилась выходить в море. Казаки подготовили 34 больших струга, называемых «думбасами». Эти судна напоминали неаполитанские фелюки или испанские барселонги. Длиной они были — 50–70 футов, шириной — 14–18. С кормы и носа островаты, без палубы. На каждом было по мачте с примитивным парусом. Но не движение под парусом составляло основу их хода, с каждого борта к судну прикреплялись большие и тяжелые весла-бабайки, штук 10–20. Кроме того, борта укрывались своеобразными шанцами из тростника, соломы или камыша, предназначенными защищать гребцов и пассажиров от стрельбы противника. Эти 34 думбаса стали основными ударными силами казачьей флотилии, кроме них на волнах покачивалось несчетное количество суденышек средних и мелких — «дубов» и «челнов».
Конные сотни спешились, до двух третей казаков стали распределяться по стругам — кому с кем плыть.
Ждали вечера. Уже в сумерках снялся и ушел обоз. Коноводы угнали табуны лошадей, оставшихся без всадников. Мокрый и грязный Калуженин прискакал и сообщил походному атаману, что тяжелые пушки вызволили и под прикрытием полусотни казаков отправили в Черкасск.
— Все?
— В обозе считали, сказали, что — все.
— Добре. Ну, казаки, готовьтесь. Выступаем…
По дорожке, проложенной в зарослях, Мигулин провел и посадил Анжелику в пустой еще струг. Судно оказалось очень шатким. Вблизи Анжелика увидела, что оно — цельное, выдолблено из ствола одного огромного дерева, липы. По бокам были «наставлены» специальные борта, называемые «ошивинами». Но ошивины по сравнению с цельным днищем были очень легкими и не могли обеспечить устойчивости, по-этому по бортам прикреплялись дополнительные пуки камыша, чтоб судно, являющее собой один сплошной балласт, не опрокинулось сразу же.
Анжелика прошла, переступая через нашестья гребные лавки, и села на одну из них.
— Отсюда тебя сгонят, — покачал головой Мигулин. — Тут гребцы сядут. На дно садись.
Анжелика, вздохнув, опустилась около прикрытых мешков и мешочков с запасами. Наощупь и по запаху она определила, что казаки взяли с собой сухари, крупу, гречневую и ячменную муку, сушеную рыбу.
— Может, ты отвернешься? — сказала она Мигулину. — Я переоденусь, пока никого нет.
— Это тебе кажется, — пробормотал Мигулин, но ни спорить, ни возражать не стал, отвернулся и ушел по той же тропе меж зарослей.
Вскоре раздался топот и треск камыша. Видимо, был сигнал, и казаки раскачивая думбас и балансируя, начали размещаться. Двое прошли на нос, двое остались на корме, остальные рассаживались на нашестьях по двое к каждому веслу. На носу и на корме оказалось по рулю и по загребному веслу, и Анжелика догадалась, что струг, не поворачиваясь, может одинаково проворно двигаться и вперед и назад. Мигулин и еще два казака вставили в специальные гнезда подставки для фальконетов — маленьких судовых пушечек. Еще один поднял пику с цветным значком. Всего разместилось более сорока человек.