Анжелика в России
Шрифт:
И опять Мигулин перевел дословно.
— Как же он тебя доставит? — пробормотал Корнила Яковлев и с жалостью глянул на Мигулина, как бы говоря: «Да, брат, пережил ты с ней…»
Имя Матвеева возымело ожидаемое действие. Корнила Яковлев растерялся, московский дворянин, плотный, багроволицый и редкобородый мужчина, засопел, исподлобья поглядывая на него, готовый отстаивать пожелания и распоряжения могучего вельможи, своего начальника. Корнила Яковлев обнял москвича за плечи и отвел в сторону, говоря вполголоса:
— Мы к боярину Артамону Сергеевичу всей душой и по гроб жизни. Служили и служить будем. Мы ее, конечно, отправим. Но сейчас нет возможности: бабу в поход брать — примета плохая,
Московский дворянин, человек, судя по всему, не особо умный, стал отстаивать честь боярина Матвеева.
— Совсем вы, донцы, заворовались, служить не хотите, — стал выговаривать он Яковлеву. — Боярин Матвеев приказал, а вы — «примета», «не захотят»… Ты, Корнила Яковлевич, давай уж… как-нибудь…
— Ладно, ладно, — успокоил его Яковлев. — Боярская воля для нас — дело святое.
Он глубоко задумался, так и этак прикидывал, как выбраться из расставленной ему ловушки.
— Твердо обещай ей, что как в море пойдем, возьмем ее и на турецкий берег высадим, — сказал он, наконец, Мигулину. — Но мы сейчас на море не идем. Нас турки не пропускают. Мы сейчас идем Каланчи брать. А как возьмем — с нашим удовольствием и ее отправим.
Глава 16
«Каланчами» назывались две каменные башни, которыми турки перекрыли течение Дона выше отделявшейся от него речки Каланчи. Обычно, уходя в морской поход, казаки не рисковали пробираться под стенами хорошо укрепленного Азова и, не дойдя до него, сворачивали в один из рукавов устья — Каланчу. Но в год страшного конотопского поражения турки решили перекрыть и эту лазейку. В июне подошли из Царь-града более тридцати кораблей с десятитысячным войском, а из Крыма подоспел хан с татарами, черкасами темрюцкими, кабардинскими и горскими, всего тысяч сорок, да рабочих людей, венгров, волох и молдаван с собой тысяч с десять привели. Донцы как раз вышли в набег на тридцати стругах и, выйдя в море, увидели все эти корабли, а по берегу неисчислимые шатры орды крымского хана. Кинулись назад, но турки и татары, засев по обеим берегам Каланчи, подстерегали казаков, как некогда печенеги несчастного князя Святослава, били из пушек, били из ружей и из луков стрелы пускали. Деваться было некуда, казаки приняли бой. Отписывали они потом царю: «и дралися мы, холопи твои, с ними весь день с утра и до вечера, и прошли Каланчею на пролом с великою нуждою и за боем великим, и пришли домой».
Турки меж тем развернули работы: за Донцом на крымской стороне насекли камня, стали вбивать в землю сваи… За время строительства казаки трижды под азовские стены за языками ходили, но помешать работе не смогли — навалилась со всех сторон, отвлекая, крымская орда, стала стада отгонять, еле отбились.
За полтора месяца поставили турки по обеим сторонам Дона выше речки Каланчи по башне окружностью в 200 саженей и высотой саженей пятнадцать, от башни к башне через Дон перекинули цепи, внутри укреплений оставили гарнизон. Башню на левом берегу назвали Шахи, то есть башня Шаха, а башню на правом — Султанийе, то есть башня Султанши. Напротив Азова на Мертвом Донце поставили турки целый городок в четыре башни, назвали Сед-Ислам, то есть Щит Ислама и гарнизону в нем оставили человек пятьсот.
Отстроив крепости и перекрыв накрепко все выходы в море, хан ушел в Крым, а казаки, дождавшись помощи из России, опять к Азову подступали и посады пожгли, но с башнями, как ни подступались, ничего сделать не смогли. Однако же не отчаялись. На следующий год прокопали они из Дона в Каланчу в обход башен ерик (называли его люди — Казачий), и по нему в море спустились. С тех пор уже десять лет турки
На две эти башни, перекрывшие Дон, прозванные у казаков Каланчи, и повел походный атаман Михайло Самаренин казачье войско. За день до похода по обычаю вышли всем войском на кладбище к Ратницкой церкви, отслужили панихиду по умершим и погибшим на войне, попрощались «на гробках» с родителями, брали с могил горстями и щепотью землю, зашивали в ладанки и вешали на грудь. В поход собирались открыто. В Азов загодя послали сказать: «Вы бойтесь нас, а мы вас станем опасаться».
На пятый день после отбытия в Константинополь царских послов Войско Донское выступило, пошли и рекою и сухим путем.
Анжелика осталась ждать в доме у Мигулина. Распоряжением Корнилы Яковлева к ней был приставлен казачий выросток, который должен был ее охранять и для этой цели даже вооружился луком и стрелами, но все время спал в холодке под крыльцом мигулинского дома. Жена Мигулина все так же не сводила с Анжелики настороженного взгляда. Соседки перестали приходить, все они проводили своих казаков в поход, и теперь горести мигулинской бабы стали им безразличны. Однажды с другого крал города пришла старуха, на вид очень древняя, и из обрывков быстрой речи, перемежаемой оханьем и вскриками, Анжелика поняла, что это — мать мигулинской жены, мигулинская теща.
— Пошли, ради Христа… Поможешь… Все перетягает… — уловила Анжелика.
— Да как же?.. Да когда же? — металась мигулинская жена.
Старуха, обмотанная шалью по-азиатски, стала шептать что-то дочке на ухо и показывать на дремлющего выростка-караульщика. Обе они спустились к нему и стали уговаривать, но юный казак отрицательно мотал головой и указывал на Анжелику. Старуха опять стала шептать что-то дочери, косясь на Анжелику, дочь зло кусала губы, не соглашалась, потом сдалась на уговоры и, опустив глаза, подошла к Анжелике:
— Послушай, пани, твоя милость, ты не сходишь с нами в одно место, тут недалеко?
— Я пойду. Но куда?
— Да тут недалеко. В кабак.
— В кабак?!
Оказалось, что мигулинский тесть, старый и больной казак, невзирая на преклонный возраст и состояние здоровья, уже второй день сидит в кабаке и пьет, не может оторваться.
— Начали смирно, сложились по алтынцу, да вот второй день остановиться не могут, — жаловалась старая казачка. — Надо его силком домой вести. Мы вот Гришку просим, но он без тебя идти не хочет, бросить тебя без догляда боится. Пойдем, ради Христа…
К кабаку они пошли целой процессией. Впереди спешила согбенная старуха, за ней парочкой шли Анжелика и мигулинская жена, а в хвосте, позевывая, вроде его это не касается, плелся приставленный караулить Анжелику выросток.
В кабаке собрались старики, которых в походы уже не брали. Душой они были с теми, кто ушел под Азов, потому, видимо, и пили, глушили вином и водкою тревогу и горечь, сожаление о растраченной силе. Подвыпив, казаки говорили о прежних войнах, о недавнем важнейшем событии: присягнули в прошлом году казаки московскому царю, признали себя вассалами России; приехали из Москвы стольник Косагов и дьяк Богданов, привезли крестоцеловальные книги, чтоб был великий государь, в надежде, что не повторят казаки разинского воровства и измены. Делать нечего — целовали казаки крест царю на верность. Слал теперь царь казакам на Дон жалование, но не сразу, а дождавшись челобитной должны были казаки просить, «чтоб нам, холопам твоим, живучи на твоей, государевой, службе на Дону, голодной смертию не помереть, и вечно твоей, государевой, вотчины реки Дон вечным неприятелям, туркам и крымцам, не ходить и от вечных неприятелей в помехе не быть». Горевали теперь старые казаки: