Анюта
Шрифт:
Анюта смотрела на мать во все глаза, не узнавая и радуясь. И на другой день, когда они с Настей набросились на яму для землянки, мать давала крестной указания и поправляла. И ясно было всякому, что она тут - прораб, а Настя только подручная.
Через три дня они уже стояли на дне огромной ямы. И мать, опершись на черенок лопаты, задумчиво рассуждала:
– Хитрое ли дело - яму выкопать. Это каждый зверь может себе норку нарыть. А нам не нора нужна, девоньки. Как нам эту ямку обустроить, вот в чем вопрос.
– Ты посмотри, как стенки обтекают, песок прямо ручьями бежит, ругалась крестная.
Занялись
Притащили из лесу подходящую лесинку на столбики для печки, прежде распилив ее на четыре части. Утрамбовали дно ямы, и дед Устин степенно приступил к работе. Вокруг него суетилась мамка, терпеливо толкуя упрямому деду, что и как делать. Потом бежала помогать Насте разбирать обгорелые печи. Тряслись над каждым кирпичом. Анюта с Витькой обтачивали их, чуть ли не рукавом обтирали. А если случалось какой треснет и расколется - Настя принималась причитать. Каждый кирпич считали и прикидывали, сколько их понадобится весной - на фундамент и печь для нового дома, а сколько пойдет на печку в землянке.
Вот начала она вырисовываться. На четырех столбах, а под нею - из жердей и досок сбитые полати. Сбоку лежанка, на ней только посидеть погреться, а лечь нельзя.
– Дед, делай мне трубу длинную-длинную, выше моего росту, - приказала мамка.
– Сашка, ты в своем уме?
– дивились бабы.
– Погодите, и вы еще так себе сделаете, - пророчила мамка и, не выдержав, бросалась помогать деду класть кирпичи.
Каждый день они таскали с крестной из леса жерди и бревна потолще. А однажды вечером, как стемнело, мать намотала на руку веревку, и отправились они к старой зоринской конюшне на краю деревни. Простояла она лет сто, и даже пожары ее обошли.
И Анюта потихоньку пошла за ними следом, потому что было недалеко. Как тати ночные пробрались они мимо школы. Зловеще и таинственно блеснули ее окна. А рядом свежая могила, и лежат в ней наши солдатики.
– Во, закопали как нехристей, в чистом поле, а не на кладбище, - не удержалась Настя.
Но мать на нее зашикала:
– Тише, тише!
Анюта, не дыша, прошла мимо могилы. Дед Хромыленок крест поставил деревянный, но начальство велело убрать: никаких крестов, скоро здесь будет сооружен, говорят, памятник настоящий, советский.
– Видали? Хорошо, что вовремя собрались, - кивнула мать на развалюху-конюшню, нахохлившуюся в темноте.
Одной половинки ворот уже не было. Ладно, что поспели, и другой бы не было. Витька держал фонарь, а мать с крестной снимали ворота. И сколько они помучились! И все руки ободрали, и сто потов сошло. Обвязали веревками, веревки через плечо - потащили. Как громко зашуршали ворота по траве, кочкам и колдобинам. Анюта семенила следом и вздрагивала от любого звука, долетавшего из темноты...
На другой день мать уговорила баб разнести остатки конюшни по бревнышку. Бревна были еще хорошие и всем сгодились - кому на дрова, кому на стройку.
Быстро из ямы вознеслась длинная-предлинная печная труба. Соседи со смеху помирали. Потом сделали накат, не из досок или жердей, как сначала хотели, а из прочных бревен. Тут Настя догадалась, или мамка ей сама сказала.
– Ну, Сашка, ты прямо готовый инженер. Дед, ты понял? Она хочет корову у нас над головой поставить. Мне все ж таки сомнительно.
– Хм...
– отозвался на это дед скорее с одобрением, чем с недоверием.
По левую сторону от трубы, где наметили поставить корову, настелили бревна потолще. Подумали - и еще положили несколько лесинок поперек. Потому что Витька все время ныл:
– Мам, а не свалится она нам на голову?
Потом поставили четыре столба, стали набивать на них жерди и доски стены и крышу для Суббонькиной временной пуньки. Про Настину корову не поминали даже. Ясно было, что двух коров им не прокормить. Да и корова была неудачная - норовистая и без молока. Ей и суждено было пойти на мясо.
Деревни сначала посмеялись над затеей Сашки Колобченковой. Потом подумали - и стали себе делать так. Да еще и нахваливали изобретательницу. А Анюта видела, как гордилась ее мать этими похвалами. И самой ей было гордо, что у нее такая талантливая и придумливая маманя.
А с тех пор как заработала почта и стали одно за другим приходить письма, мать словно закипела от радости. Вместе с надеждой снова хлынула в нее жизнь. Она набрасывалась на любую работу как на врага и переделывала ее с яростью, с сурово сдвинутыми бровями и решимостью довести до конца. Поэтому никакая работа не могла против нее устоять.
Мыслимая ли это задача для слабой женщины - построить почти что из ничего - жердей, бревнышек и досок - теплое жилье на зиму и пуньку для коровы? Первые холода не застали их врасплох. Они уже сидели на теплой лежанке, над головами у них уютно дышала Суббоня. И в первый же день житья в землянке мать пообещала им:
– Через год, в это же время, влезем в свою хатку! Весной начнем строиться, вернутся к весне наши или нет - без них начнем. Лес выпишем...
Настя недоверчиво покачала головой, а Витька с Анютой очень обрадовались: если мамка сказала - так и будет! И они начали молиться еще и за новый дом. Даже едва живая от усталости, мать перед сном становилась на колени. И детей заставляла, потому что детская молитва быстрее доходит до Божьих ушей. Крестная часто падала в изнеможении на солому и обещала, что лежа обязательно помолится.
Сначала они просили у Бога, чтобы все остались целы и вернулись. Анюта прислушивалась к тому, что шепчет мать, и искала свои слова, чтобы ее моленье приплелось к ее просьбам и удвоило силу. Да еще Витькино в придачу. Потом мать переходила к их сегодняшним заботам и нуждам:
– Господи! Пресвятая владычица Богородица! Вы наша единая надёжа. Мы никому в целом свете не нада, и никто нас не порятует. Не оставьте нас, помогите пережить-перебедовать эту зиму! Сама я смерти не боюсь, хоть завтра помирать, только и бьюсь ради детей...