Анюта
Шрифт:
– Нет уж, кума, не с нашим носиком зернышки клевать, не с нашей совестью самогонку гнать, - грустно говорила мамка.
И напоминала куме, что еще одну бабу, с Милеева, засудили за самогонку. Свою надежду перехватить до осени хотя бы фунт-другой муки она не оставила и как-то в разговоре с дедом к слову намекнула. А тот возьми да и согласись: пожалуйста, говорит. Мамка удивилась и обрадовалась, подумала, что по доброте душевной, по-родственному.
– Дядь, ты не думай, я же не за так, осенью отдам тебе все до грамма.
–
– Но у меня, понимаешь ты, в чем дело... дрова кончаются. Дров дюже много идет. И я бы тебе, Сашка, дал мучицы со всем моим удовольствием, если бы ты мне привезла дровец.
– Как дровец? На чем?
– не поняла мать.
Дед только плечами пожал: дескать, на чем хочешь, хоть на себе. И тут до матери дошло. она нахмурилась и сердито уставилась деду под ноги. Так они и разговаривали, не глядя друг на друга. Анюта наблюдала со стороны эту сцену и про себя грустно вздыхала: не видать им на Пасху ни блинцов, ни хлебушка.
Простившись с дедом, мать так понеслась к дому, что Анюта за ней не поспевала. Ни словечка не вымолвив, сжав губы в ниточку, направилась сразу к Настиному двору и выкатила старую тележку. Намучившись таскать на себе дрова, крестная приделала к тележке оглобли и приспособилась запрягать корову.
Анюта сразу все поняла и взмолилась:
– Мам, не надо! Суббонька чуть живая, я лучше сама впрягусь и привезу ему эти дрова.
– Хоть ты не терзай мою душу!
– закричала мамка.
Отправили Витьку за Романёнком, тот сразу прибежал, очень довольный. Заткнул за пояс топорик, и они отправились в лес.
– Много не накладывай!
– сурово предупредила деда мамка.
– Корова сильно отощала за зиму.
– Га! На твоей корове только пахать и дрова возить возами, а не на этой тачке!
– хохотнул Романёнок.
Суббоня и вправду вышагивала бодренько. откуда у нее только силы брались? Они изо всех сил помогали, подталкивая тележку. Все-таки дед, паразит, нагрузил с верхом. Но с мамкой не поспоришь.
– Хватит!
– и решительно сбросила часть.
И Романёнок промолчал. Везти как будто недалеко, но тяжело было толкать в горку. А пока через речку протащили тележку - умучились. Не столько Суббоня, сколько они втроем привезли дрова Романёнку. Сам он вышагивал впереди и на них не оглядывался: мол, моя работа закончилась, а остальное меня не касается. Мать тоже не взглянула на него ни разу.
Они быстро свалили дрова у забора, развернулись и уехали. Даже не стали дожидаться, пока дед отвесит муку. Витьку потом прислали за этой мукой. больно дорого она им стала. А тут еще Настя поджидала их на дороге, уперев руки в боки. Она уже и рот раскрыла, чтобы как следует отчехвостить куму. Но кума сама взмолилась, чуть не плача:
– Ой, Настя, молчи, мы еле живы! Я и сама не рада, дура набитая. Погляди, у меня руки дрожат, и детей, и корову надсадила.
И Настя пожалела ее, весь свой гнев
– Ты думала, отдашь ему долг, и спасибо? Нет уж, милая моя, он с тебя за это одолженье все жилы вытянет, а потом еще не раз вспомянет.
Так оно и вышло, как Настя сказала. На этом дело не кончилось. В воскресенье на Троицу сели они завтракать. Завтракали по-праздничному блинами с простоквашей. Вдруг заходит к ним романёнкова девка, села на сундук. Они удивленно на нее поглядели: никогда она к ним не ходила.
И мамка пригласила ее к столу! Анюта с беспокойством поглядывала на тонкую стопку блинов, оставленных Насте и крестному. А эта краснощекая, мордастая Полька как ни в чем не бывало подсела к столу и стала уписывать, как будто три дня не ела. Они же, романята, каждый день хлеб едят и блины, не то что другие.
– Знаешь, зачем я к тебе, теть Саш?
– жуя, сказала Полька.
– Батька прислал. пойдем-ка завтра огород вспашем на твоей корове. Там немножко осталось, один краешек, под гряднуе.
– Как это "вспашем"? На нашей корове?
– удивилась мамка.
Но тут вспомнила, что это за муку дядька считается. Полька пожала плечами.
– А матушки мои родимые! Как же земля его носит, вашего батьку! Может, мне ему и дровец пару раз привезти? Кулаком его называют, и правда кулак. Никто его, ирода, не пожалел, когда у вас зимой корова пала, только я, дура, пожалела дядьку...
Мать кричала и выговаривала словно в беспамятстве. Все, что долго копилось в ней, вдруг всколыхнулось и выплеснулось в потоке слов. Романёнок стал только поводом. Она помянула про какие-то два мешка с зерном, которые дед украл прямо с поля, когда сын его был председателем. И про то, как он родную сестру заморил голодом и работой, а детки ее по миру пошли...
Полька Романёнкова, как будто другого и не ждала, поспешно доела блин, вытерла рот рукавом и встала:
– Меня послали, теть Саш, я и пришла.
– А я тебе ничего и не говорю. Ты батьке своему передай: ему скоро на тот свет собираться, Бога бы побоялся!
В дверях Полька столкнулась лоб в лоб с крестным и Настей. Крестный удивленно посторонился, пропуская ее, а Настя вмиг поняла, в чем дело. Даже на крыльцо выскочила вслед за непрошеной гостьей и долго высказывала ей в спину:
– Когда Коля дом вам помогал строить и каждый день на стройку бегал, он с вас проценты брал? Ты спроси-ка, спроси своего куркуля. что он тебе на это скажет?
В хате слышен был Настин зычный голосина: кровопийца, иуда! Наверное, и до романёнкова двора долетало. А мамка вдруг опустилась на скамеечку у печки и зарыдала в голос. Анюта не знала, чем ее утешить, так и страдала молча, стоя над нею, глядя на ее склоненную голову.
– Вот еще, из-за такой пакости расстраиваться! Да еще в праздник. Сейчас я тебя, кума, развеселю, - утешала Настя.