Антитела
Шрифт:
Подволакивая ноги, Дорман миновал окружную весовую станцию, небольшую будочку с воротами и светофором для грузовиков. Окна станции были прикрыты прозрачными ставнями, а на
стене красовалась табличка с надписью «Весовая закрыта». Казалось, табличку не снимали уже многие месяцы.
Дорман с тоской заглянул внутрь. Должно быть, в помещении нетоплено, не осталось ни еды, ни других припасов, зато там сухо. Джереми страстно хотелось хотя бы ненадолго укрыться от дождя, заснуть… но он вполне мог и не проснуться. У него оставалось совсем
Он прошел мимо станции. По одну сторону дороги расстилались полузатопленные картофельные поля, по другую — болото. Дорман брел вперед, поднимаясь по легкому уклону, ведущему в горы.
В поле его зрения, словно помехи, возникали странные непостижимые изображения. Наномашины, суетившиеся в его теле, нарушали схему соединения зрительных нервов, вновь их восстанавливали, вносили улучшения… или просто забавлялись ими, как игрушками. Уже несколько дней Дорман не различал цветов.
У Джереми заныли кости, и он стиснул челюсти, почти наслаждаясь болью — настоящей болью, а не призрачным ее фантомом, побочным эффектом деятельности крохотных самопрограммирующихся механизмов.
Он прибавил шаг, всецело сосредоточившись на движении вперед и даже не заметив грохота приближающегося грузовика.
Автомобиль громыхал все громче — длинный лесовоз, наполовину загруженный сосновыми бревнами. Их длинные ветви были обрублены, а кора срезана. Дорман повернулся, посмотрел на машину и отступил подальше от дороги. Грузовик мигнул фарами.
Водитель принялся переключать скорости, переходя на нижние передачи, и мотор автомобиля взревел на холостом ходу. Фыркнули пневматические тормоза, и лесовоз остановился футах в тридцати от Дормана.
Он стоял тараща глаза и не смея поверить такой удаче. Водитель решил его подвезти. Дорман торопливо подбежал к машине, хлюпая водой в ботинках и прижимая руки к груди.
Шофер наклонился над сиденьем и отомкнул пассажирскую дверцу. Дождь продолжал лупить по бревнам, а над горячим капотом грузовика поднимался пар.
Дорман ухватился за ручку и распахнул дверцу. Его ноги дрожали и скользили, но в конце концов он обрел равновесие и забрался в кабину, чувствуя себя насквозь промокшим, замерзшим и изнуренным.
— Ну и видок у тебя, приятель, словно у настоящего страдальца, — заметил шофер, коренастый плотный мужчина со светлыми волосами и голубыми глазами.
— А я и есть такой, — отозвался Дорман, удивляясь тому, что его голосовые связки все еще работают нормально.
— Что ж, продолжай страдать в моей кабине. Тебе есть куда пойти, или ты просто бродишь по белу свету?
— Да, мне есть куда пойти, — сказал Дорман. — Туда-то я и направляюсь.
— Ладно, подброшу тебя до поворота на Прибрежное шоссе. Меня зовут Уэйн, Уэйн Хайкавей.
Дорман бросил на шофера подозрительный взгляд. Сам он вовсе не хотел называть свое настоящее имя.
— Я… я — Дэвид, — промолвил он, захлопнул дверцу, сунул руки в промокшие карманы рваной куртки, ссутулился и замкнулся
В кабине было тепло и влажно. Из-за решеток вентиляторов бил горячий воздух. По лобовому стеклу взад-вперед метались «дворники», разгоняя воду. Из колонок дорогой стереосистемы лились звуки радиостанции новостей, искаженные шорохами эфира и помехами. В такой глуши качество связи было весьма низким.
Водитель налег на рычаг и включил передачу. Застонав от натуги, лесовоз тронулся в путь по мокрому шоссе, поднимавшемуся в гору и исчезавшему среди деревьев.
Пока машина набирала ход, Дормана занимала лишь одна мысль — о том, что он с каждой минутой, с каждой милей приближается к месту своего назначения. Шофер даже не догадывался о смертельной опасности, которой он подвергался, но Дорман должен был думать только о своей главной цели — отыскать Патрицию, Джоди и их собаку. Любой ценой.
Он откинулся на спинку и прижался к дверце, стараясь перебороть чувство вины и страх. По его лицу стекала вода, и Дорман стряхнул ее движением ресниц. Он неотрывно смотрел вперед, следя за работой стеклоочистителей и стараясь по возможности избегать взглядов Уэйна Хайкавея. Дорман не мог позволить водителю прикоснуться к себе, боясь его заразить.
Сердобольный шофер выключил радио и предпринял безуспешную попытку завязать разговор. Дорман отмалчивался, и Хайкавей пустился в пространные рассуждения о собственном житье-бытье. Он рассказывал о книгах, которые ему нравились, поведал о своем увлечении приемами расслабления боевого искусства тай-чи, о том, как ему однажды довелось обучать вождению безработных.
Одной рукой Хайкавей удерживал громадную баранку могучего лесовоза, а другой играл с заслонками вентиляторов и ручками управления обогревом. Когда ему уже не о чем было говорить, он вновь прибавил громкости в приемнике, настроился на другую станцию и тут же с отвращением выключил радио.
Дорман сосредоточился на мыслях о своем теле, полностью уйдя в себя. По телу побежали мурашки, кожа начала трястись, а под ней, подчиняясь собственному ритму, заходили ходуном мышечные утолщения. Дорман прижал локти к бокам; сквозь мокрую ткань куртки проступила слизистая жидкость — носитель наномашин, сочившаяся сквозь поры его кожи.
Дорман молчал, словно погрузившись в транс, и через пятнадцать минут водитель начал искоса посматривать на него, как бы гадая, что за психопата он сдуру посадил к себе в машину.
Стараясь избежать его взгляда, Джереми уставился в боковое окошко, и в тот же миг его кишки внезапно свернулись тугим узлом. Он сгорбился и прижал руки к животу, с шипением выдыхая сквозь зубы. Что-то задергалось под кожей; казалось, в грудной клетке Дормана поселился крот и теперь пытался выбраться наружу.
— Эй, ты в порядке? — спросил шофер.