Аномалия
Шрифт:
— Не знаю, что тебе сказать, честное слово. Работа только начинается, мы сами многого не знаем, если не сказать, что ничего, — шеф как-то сразу поник и присмирел. – Ладно. Я расскажу тебе, что знаю. Однако есть одно «но»…
— Ну?
— Если ты потом откажешься с нами работать, тебя не выпустят наверх с этими знаниями.
— На что ты намекаешь?
— На принудительную процедуру… короче, тебе потом конкретно промоют мозги.
— Что? – я не поверила своим ушам.
— Просто из твоей памяти удалят эти дни, наш разговор и все, что связано с центром. Но, возможно,
Феликс говорил об этом так спокойно, будто мне предстояла обычная стрижка, а не процедура просеивания памяти.
— В общем, решай. Если ты согласна – я тебе все расскажу, если нет – не задавай лишних вопросов. В конце концов, для твоей работы совсем не обязательно знать все.
— Вот и славно! Тогда я просто отказываюсь. Не надо мне ничего рассказывать. Вези домой!
— Эх, Аномалия, знала бы ты, от чего отказываешься. Ну, вернешься ты завтра в клинику и будешь еще лет сто сидеть в своем кабинете. На мое место придет новый начальник. Еще неизвестно, как тебе заживется тогда. А я предлагаю тебе новое. Понимаешь? Новое! И поверь, это того стоит. Сейчас ты – пешка, а можешь стать королевой.
Я задумалась. Этот огромный муравейник работает над каким-то очень важным, если не сказать глобальным проектом. За последние месяцы у меня накопилось слишком много вопросов: я была свидетелем перемен, но не понимала, почему все это происходит. Хотелось хоть какого-то объяснения, чтобы снова жить спокойно. Но пешкам, как выразился Феликс, эти знания недоступны. Их дело – ходить и держать основной удар.
С другой стороны, все это – не детская игра, и Феликс не врет. Если что, я могу вляпаться в очень неприятную историю.
Вдруг Феликс, не дожидаясь ответа, схватил меня за руку и, глядя в глаза, быстро зашептал:
— Все, что я сейчас тебе скажу, находится под грифом строгой секретности. Если хоть слово выйдет за пределы Центра – тебе конец. Это понятно? — он больно сжал мою руку. — В последнее время участились случаи аномальных беременностей – это ты знаешь. Их счет пошел уже не на единицы, и даже не на десятки, их значительно больше. Между ними есть связь: все женщины прошли через процедуру нановкрапления в раннем возрасте. Основная доля аномалий приходится на тех из них, кто решился рожать после сорока лет. Женщины из второго и третьего поколения после нулевого – уже почти все с пороками развития плода. Чем дальше по лестнице поколений, тем больше мутаций. Знаешь, что это может значить?
— Что?
— Старение и смерть организма, в том числе и человеческого, избавляет его от огромного количества мутаций, накопленных за жизнь. То есть, умирая, организм не оставляет ни единого шанса передать эти мутации новому поколению. Понимаешь? — глаза Феликса расширились, он вспотел и стал похож на сумасшедшего. — Теперь средняя продолжительность жизни человека значительно увеличилась. Мы успеваем насобирать целый букет аномалий, огромное количество! Самое страшное – мы успеваем передать этот букет наследникам! И еще неизвестно, как на это влияет нановкрапление.
— Феликс, мне больно! – не выдержала я и вырвала руку.
Он
— Старость и смерть очищали человечество от аномалий. Вмешательство в этот закон, в естественный отбор привело к тому, что сейчас происходит. Анна, мы отодвинули смерть, но тем самым вырыли себе могилу поглубже, понимаешь?
— Не очень…
— В борьбе за идеальное человечество мы получаем глобальные мутации. Мы рискуем исчезнуть как вид, если не найдем выход из положения.
Феликс замолчал и дал мне минуту на переваривание информации. Наверное, он думал, что эта новость о мировом вымирании шокировала меня, но я почему-то в тот момент подумала совсем о другом – как там мама. Не знаю, почему так.
— Анна! – он осторожно тронул меня за руку, возвращая в реальность.
— Что?
— Если согласишься перейти со мной в новый отдел, сможешь участвовать в научных исследованиях.
— Феликс, я врач! Я простой врач!
— Ну и что? Твой уровень образования можно повысить достаточно быстро.
— Как?
— Есть варианты. Если память можно урезать, то ее можно и добавить. Но ты должна понимать, на что идешь, и дать согласие.
— Я не могу сейчас ответить. Мне нужно подумать.
Феликс впервые за все это время посмотрел на меня понимающе.
— Я тоже не сразу решился, если честно, — сказал он. — Тебе на раздумье два дня. На совещании ты должна дать окончательный ответ.
— Феликс, а что будет с женщинами? Им запретят рожать?
— Нет, не запретят. Их по-прежнему будут приглашать на собрания Комиссии, но право зачатия будет выпадать пока только первому поколению и преимущественно тем, кому еще нет тридцати пяти.
Наш разговор прервало тихое жужжание. Феликс достал из кармана наши карты доступа. Одна из них вибрировала и светилась надписью: «Уровень 3. Блок 2».
— Меня вызывают, — сказал он. — В принципе, я рассказал все, что нужно, и даже то, что не нужно. Дальше все зависит только от тебя.
Феликс протянул мою карту.
— А я? Что мне сейчас делать?
— Выход сама найдешь?
— Не уверена.
— Лифт – по коридору и направо. Но, если не устала, можешь здесь еще походить. Как надоест, просто спроси у кого-нибудь, где лифтовый отсек. Наверху у тебя карту заберут, вернут вещи. Завтра встретимся и поговорим.
Бесцельно шататься по этому муравейнику не хотелось. Даже мое хроническое любопытство забилось в уголок и жалостно заскулило при воспоминании о мягком диване. Я решила пройтись пешком до первого уровня, который, как мне казалось, был совсем близко, а потом знакомым путем добраться до пропускного пункта.
Чиркнув карточкой по сканеру, я переступила черту блока. Длинный пустой коридор поворачивал направо, по бокам одна за одной лепились двери лабораторий и кабинетов с надписью «КБ-1», «КБ-2» и далее по номерам. Я остановилась и попыталась зацепиться взглядом хоть за какой-то опознавательный знак, по которому смогла бы определить, была я здесь, или нет. Но этот блок, как и следующий за ним, походили друг на друга как братья-близнецы.