Ангел Габриеля
Шрифт:
— Думаю, да, — ответила Мойра, хотя и не вполне уверенным тоном. Элли опять замолчала. — Разумеется, — добавила Мойра, — и я могла бы вам помочь. Хочешь?
Элли тихо заплакала. Мойра подошла и обняла Элли, а та уткнулась ей в грудь и разрыдалась. Затем Элли немного отстранилась и закивала, почти яростно, не прекращая ронять слезы. Мойра погладила ее по волосам, поглядела на Габриеля и прошептала:
— Для этого и нужны друзья.
20
—
— Еще бы, — поддакнул Кевин, — да ты и не похож на мертвеца. Я знаю, что говорю, насмотрелся на трупы. Мертвые выглядят совсем иначе и не разговаривают. А кроме того, они довольно скоро начинают вонять. — И он улыбнулся своей шуточке.
Габриель пропустил его слова мимо ушей:
— Я хочу сказать, что чувствую себя… так, словно нахожусь в середине пути… а совсем не в конце чего-то… в самой гуще событий.
— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала Джули.
— Прежде всего, мы с Элли согласились на экстракорпоральное оплодотворение, поэтому сейчас у меня такое чувство, словно… вы ничего не дали мне закончить!
— Ну а кому удается закончить все? — философски заметил Клемитиус. — Жизнь так устроена, что обрывается, когда вы находитесь в гуще событий.
— Это я понимаю, — раздраженно сказал Габриель, — и говорю лишь о том, что лично я чувствую, — мне казалось, для этого и создана наша группа, будь она неладна!
Клемитиус постарался сохранить бесстрастное лицо и, смущенно пошаркав ногами, спрятал их под полами своей сутаны.
— Разумеется, так и есть, — подтвердил он, выдавливая из себя улыбку.
— Собственно, в моей жизни, пожалуй, еще не было дня, когда бы я до такой степени чувствовал себя в гуще событий, чем в тот день, когда умер. Не это ли урок, который я, по-вашему, должен извлечь? Может, скажете, что мне не стоило ничего начинать из страха, что меня может задавить машина? Как говорится, стоит воспринимать жизнь как нечто само собой разумеющееся?
— Преподать вам какой бы то ни было урок не входит в наши намерения.
— Ну конечно же нет, иначе это слишком отдавало бы Ветхим Заветом, верно?
Повисла тишина. Христофор поймал себя на том, что изо всех сил пытается промолчать, и не сразу понял почему. Он был смущен. Смущен тем, что вынужден в подробностях выслушивать все то, что и без того открыто его взору. Габриель уставился в пол. Джули смотрела на Габриеля, по всей видимости все еще не в силах смириться с тем, что она задавила его насмерть. Кевин, казалось, сейчас взорвется, если только кто-нибудь не заговорит.
— Забавно, лично я чувствовала себя так, словно нахожусь в самом начале чего-то, — подала голос Джули. — Наверное, в каком-то отношении мне от этого
Последовала пауза, тягучая и неловкая. Джули на ум пришло сравнение с очень, очень долгим подъемом на лифте — только на психотерапевтической сессии нельзя все время смотреть в пол и надеяться, что никто так и не заговорит. Вы смотрите друг на друга, вполне сознавая, что двери не откроются и никто не выйдет, во всяком случае сразу.
— Что ж, если моя работа меня чему и научила, так это тому, что никто не может выбирать момент своей смерти, — сказал Кевин и посмотрел на Клемитиуса, ожидая одобрения.
— Гм… Интересно, обязательно ли нужно становиться убийцей, чтобы это понять? — спросила Ивонна, скривив рот, чтобы добавить высказыванию еще больше яда.
— Расскажите мне поподробнее об ощущении незавершенности, — попросил Клемитиус.
— Вот-вот, — сказал Габриель, — именно это меня и бесит. Этот вопрос настолько фальшив, что у меня аж скулы сводит, я только завожусь все больше и больше. «Расскажите мне об ощущении незавершенности»… Да пошли вы!..
Христофор слушал, не двигаясь. Он почитал за благо соблюдать полную неподвижность, чтобы не закивать, соглашаясь с Габриелем.
— Мне кажется, что это в вас срабатывает защитный механизм, — заявил Клемитиус, явно задетый за живое. — Я имею в виду линию поведения, которая позволяет вам не говорить или не думать о том, что кажется вам слишком тяжелым.
— Или, может, причина в том, что ваша ложь просто облечена в форму вопроса? — Габриель поднял голову, чтобы посмотреть на гладкий белый потолок, а потом перевел взгляд на Клемитиуса.
— Как вопрос может быть ложью? — недоуменно спросил Клемитиус.
— Наверное, это случается, если тот, кто его задает, твердо уверен, что знает ответ.
Опять последовало молчание. Кевин особенно напрягался, когда все умолкали, у бедняги прямо-таки менялся цвет лица, с обычного для него розовато-серого на явно выраженный красновато-коричневый.
В конце концов Габриель сказал:
— Итак, вы говорите, что я прибегаю к защитному механизму отрицания.
— Я не использовал таких слов.
— Но вы имели в виду именно это.
— Я только хочу сказать, что, судя по вашим высказываниям, вы не были счастливы, а когда кто-то просит вас рассказать о себе, вы начинаете сердиться, и это мешает вам подумать о том, почему вы были несчастны, — пояснил Клемитиус, чувствуя себя наконец в своей стихии.
— Я вовсе не чувствую себя несчастным, и я не был несчастен, я был… разочарован, может быть, раздражен, потому что не был хозяином своей жизни. Я хотел стать отцом, хотел ребенка от Элли, но у меня не получалось. — Он сделал паузу и ушел в свои мысли. — И я никак не мог придумать, что мне с этим всем делать. Но я не был несчастен.