Андреевский флаг
Шрифт:
— У тебя голова есть, и опыт имеется, и впустую растрату ты казаков не дашь. Что нам руки царской держаться нужно, мы все понимаем, в одиночку нас тут живо передушат. Сейчас меня другое беспокоит — как бы тебя раньше срока не убили, братка! Зарежут или отравят, тут даже гадать не нужно!
— За что такая немилость — я никому зла не желал!
— Это ты так думаешь, Павло. Представь, скольких ты людей семей лишил, жен с детками, а бояр и дворян их вотчин и поместий?! И в прошлые времена по твоей милости их забросило, где смерть скорая всех поджидает. Про набеги татарские ведь
Слова старого казака пробрали Павла, как говорится, до «печенок», и стало тоскливо на душе, хоть волком на луну вой. Действительно — прав атаман, целиком и полностью прав — убьют и не поморщатся, слишком многим он всю «малину обгадил».
— Я вот что придумал, Павло — мы скажем, что колдуна уже убили, али он сам помер, труп подобрали, чтобы в твою одежду обрядить. Слишком она у тебя заметна — лягушачья шкурка, право слово. И полосатую рубашку твою тоже сжечь придется — видели ее многие.
Жалко было камуфляжа и тельняшки до слез, но Фрол Минаевич прав — они его с потрохами выдают.
— Лодку твою приведем в Азов на бечеве — царь обрадован будет сильно. Меншиков тело смотреть станет, тот еще пройдоха хитрый. Ну так мы фрязина одного на тебя схожего дорезали, и морду ему разбили до неузнаваемости. Обрядим как нужно, с твоим гайтаном на шее, и кольцом на пальце — если самого Данилыча проведем, тебя из кацапов никто не схватится. Колдун ведь о двух ногах был, а ты на одной едва шкандыбаешь, чуть не падаешь, а «ступня» твоя вон снятая лежит. Так и не надевай ее далее, пусть все видят, что брат мой младший, из полона отбитый, одноногий. Вот что мы удумали, чтобы от тебя беду отвести.
Павел только вздохнул — лодку жалко, обручальное кольцо с крестиком тоже, но потеря невелика по счету, потерять можно гораздо больше, включая саму жизнь. Проживет дальше и без них, если, конечно, татары его самого со всеми казаками не перебьют.
— У тебя вещи в лодке открыто лежали, или спрятаны были? Меншиков, паскуда такой приметливый, мог запомнить, — в голосе казака послышалось плохо скрываемое уважение.
— Брезентом были накрыты, чехол от ружья только высовывался. Все остальное в носу, в рундуке было спрятано, там крышка воду не пропускает. Бог ты мой — там же картошка и кукуруза, их высаживать можно. Да много чего полезного есть, припас на все случаи жизни. Мало как повернется, а так все всегда под рукою.
— Вот и хорошо, в мешки все сложим и на «чайку» закинем — никто и не заметит, да и проверять казацкое барахлишко не станет. — атаман усмехнулся, и неожиданно спросил:
— А ты ремесло какое-нибудь знаешь, братка?
— Да разное, работал механиком на металлургическом заводе, с инструментом разным. Да и дома в гараже мастерская была, машина, та же лодка с моторами. Химию хорошо знаю, все же техникум за плечами, а потом институт заочно окончил. Объяснять
Глава 14
— Ты, Федор Юрьевич, зачем меня звал?
Царь Петр был сильно раздражен — то, что на лодке стоял некий механизм, который позволял ей ходить по морю неимоверно быстро, самодержец понял. И решил разобрать оный, взяв в руки долото и молоток. Но начать работу не успел, как подьячий Преображенского Приказа попросил прибыть государя к князю-кесарю, которого царь и застал в сарае, бросив свое увлекательное занятие, даже не начав его.
— Почто труп кудесника раздел, срамно ведь. Закопать его, и все дела! А то между людьми разговоры пошли, что сжечь тело надобно!
Петр посмотрел на чародея, лицо которого превратилось в черную маску запекшейся крови, а затем перевел взгляд на одежду, которая была бережно разложена на топчане — штаны и куртка из зеленоватого полотна, расписанного желтыми и коричневыми пятнами, и рубашка без рукавов в зелено-белую полоску. И все — а ведь казаки взяли у колдуна кучу всякого барахла. А потому Петр несказанно удивился, и сразу же задал вопрос, что поневоле не задержался у него на языке.
— А ты куда все вещи чародея дел, дядя? Казаки ведь кучу всякого барахла принесли и мешочек золота…
— Это может быть чье угодно добро, но никак не чародейское. Да и труп этот не волшебник никакой, а местный фрязин. Подойди сюда, государь, посмотри, какие толстые вши в волосах бегают, — князь-кесарь совершенно спокойно взъерошил коротко постриженные волосы. Царь пригляделся и сплюнул, увидев знакомых каждому насекомых — он их не жаловал, а тараканов до жути брезговал, даже боялся. А потому везде где монарх останавливался, все щели кипятком проливали.
— Алексашка, он тебя по глазу крепко ударил — посмотри, на костяшках должна быть ссадина. И еще ты ведь говорил, что волос коротко стрижен — сравни, походит ли такой на этом фрязине?!
Меншиков, постоянно ходивший за Петром как тень, без всякой брезгливости осмотрел волосы и ладонь, сплюнул на землю — лицо Данилыча стало злым, глаза сощурились.
— На том волосы были короткие и ровные, а тут, будто наспех ножницами как овцу стригли. И кулак совсем не тот — руки торговца, перо и шпагу держать может, но ударить так крепко силенок не хватит, я в мордобое толк знаю. Ссадины на костяшках нет, а должна быть — вон как меня «пригладил», любо-дорого посмотреть — рука у него дюже тяжелая.
Александр Данилович ткнул пальцем в пухлую синеву, что превратила его глаз в щелочку, и смачно выругался. Потом виновато, как нашкодивший пес посмотрел на царя и негромко сказал:
— Прости, мин херц, не поглядел толком, одежда эта лягушачья смутила. А так бы поторопились и труп сожгли!
— Молодой ты еще, Алексашка, вот и торопишься. Сыск нужно во всем вести осторожно, чтобы ничего не проглядеть наиважнейшего. А теперь пойдем, государь, на одежду посмотрим, в которую труп обряжен был. Занятное будет дело, Петр Алексеевич.