Анчутка
Шрифт:
— Нет! — а та безбоязно от того не отступает.
— Я надеялся, что это всё не правда. Думал, что он насильно увёл тебя с собой! Я верил тебе!!!
— Я люблю тебя! — пронзила лес свои признанием.
— Это ложь! — мечом к ней ближе притянулся — от негодования поразить хочет.
Отгоняет от себя веру ей — что со степнячки взять? Только та ползёт, закрадывается в уголки его души — хочет Мирослав ей верить. А девица зажмурилась, крепится, сама до жути боится. Коли в обмане её любимый подозревает, коли не верит её словам, разве жить можно дальше?!
— Ты его любишь! Да так крепко, что даже не дождались
— Он не делал этого! — дёрнулась вперёд, желая гнев того смягчить. — Но он видел убийцу твоего отца!
— Опять ложь? — гневно разорвал сырой воздух.
— Я прошу тебя, Мирослав, — занялась в мольбе, видя того непреклонность, — прежде чем убить нас, выслушай его…
Мирослав более не хотел терпеть. Он не желал слышать её мольбы. Его нерешительность говорила лишь об одном: сострадание к врагу — непростительная трусость. Убрав меч в сторону, в один шаг он приблизился к Сороке и, лишь мгновение полюбовавшись её столь милым для него лицом, но в этот раз покрытое росчерками ужаса, дёрнул на себя. Почувствовал трепетный стан в своих руках, на прощание ощутив в себе предательский отзвук, охватывающий его всего изнутри. Оттолкнул в сторону девицу, приложив к этому немало сил душевных.
Взявшись с места, лишь упав на мокрую зелень, Сорока кинулась к бесчувственному Храбру, защищая его от падающего меча. Болью свело сердце Мирослава, когда клинок застыл над Сорокой.
— Прочь, — зарычал на неё Мирослав, не в силах обрушить меч на ту что любит, к которой в его сердце ещё пылал огонь, ничем не прибиваемый.
— Уйди, Сорока, — послышалось туго. Храбр, приходя в сознание, рукой в сторону от себя девицу принял, открываясь для прямого удара. — Убить меня пришёл? Добро, только Сороку не тронь… ни при чём она здесь. Она та, которая в нашей обоюдной мести случаем затесалась. Отпусти её, — собрав силу поднялся.
Стоять было сложно — опёрся спиной о ствол дерева, чтоб не рухнуть назад. Принял Сороку в сторону, норовившую тому подсобить, да и оградить от буйства мирославового. Тут же пошатнувшись, сполз по дереву назад.
Мирослав в ясность ума приходить начал: девица пыталась перевязать тому рану, вот к груди и припала, подол у той разодран, что теперь стоит сверкая своими коленками, едва прикрытыми налипшей на них палой листвой — не нашла ничего лучше, чем кровь рубахой Мирослава остановить. Он даже лёгкость почувствовал разумев, что не лобызались они, а Сорока по своему обыкновению тому помощь оказывала. Только желание пронзить Храбра у полянина острее лишь стало, закончить его никчёмное существование — по ошибке на этот свет пришедшему, так же бесчестно и погибнуть суждено. Отчего же Мирослав медлит?
— Если хочешь убить, никогда не медли, — Храбр слегка ухмыльнулся, смотря по-над клинком, что держал Мирослав.
Костяшки пальцев на черене побелели от усилия с каким был сжат он в руке Мирослава — он действительно желал пустить тому кровь, но сначала всё высказав.
— Скажи, ты за этим пришёл сюда, полукровка, чтоб сдохнуть здесь?! Надеюсь, ты будешь гнить долго, что даже волки не возьмут твои кости! Твоя ненависть на столько сильна, что не мог дождаться, когда он
— А в чём была виновата моя мать? Ей не было и семнадцати зим! Проклятые урусы! — открыто говорил Храбр. Неосознанно было это стремление — наконец выплеснуть наружу негодование, сдерживаемое столь длительное время, пока жил среди своих врагов. Да и глядя в глаза смерти, уже не к чему было скрывать правду.
— Он тебя сыном называл! Он знал, что ты пришёл сюда мстить! Он всеми силами пытался смягчить твою злобу и обиду! Неужели ты не видел этого?
— Видел и мучился сим. Меня терзало это! Я всю жизнь рос презирая вас, вместо молока матери я питался ненавистью. Мне временами казалось, что дядька оставил мне жизнь, чтоб его злоба не иссякала, чтоб глядя на меня он вспоминал, что вы урусы, его вороги, сотворили с его сестрой!
— Теперь он сможет любоваться твоей головой, хоть вечность! Я отправлю Кыдану поминок! И вместо головы моего отца он получит голову своего племянника!
— Тебе не удастся этого сделать. Креслав с моими батырами уже рядом — разве не слышишь? Пока есть возможность спастись, беги.
— Что ты такое говоришь? — слабым голосом проверещала Сорока. — Храбр, это правда?
— Правда, — ответил за степняка Мирослав. — И не говори, что не знала этого!
— Она даже не догадывалась! — перевёл свой взгляд полный мольбы и тоски на Сороку. — Прости меня, прости.
— Ты столько лет лгал мне? — от бессилия опустилась на колени.
— Я хотел открыться тебе, но позже…
Он подался вперёд, стремясь к Сороке, но меч, приставленный к его горлу не дал, да и слабость от потери крови усилилась. Храбр не сопротивлялся, когда Мир кромкой надавил на его шею, откидывая назад, даже сейчас испытывая ревность. В один момент взгляд Храбра сделался напряжённым, а сам преисполнившись внимание, словно зверь дикий, собрался, выслушивая дыхание леса.
— Они уже близко. Уведи же отсюда Сороку!
— Говори, — Мирослав не знал, что хотел услышать: оправданий, мольбу о пощаде, или же он медлил, не в силах превозмочь самого себя — он не мог осмыслить всего происходящего, вернее всё запуталось.
— Убей же меня скорее и уведи Сороку! Они близятся, — острый слух степняка уловивший своих баторов, и в этот раз опережал полянина.
— Убью, как только скажешь мне всё от начала и до конца! И первое что я хочу услышать это твоё настоящее имя.
Теперь степняку было всё равно. Он видел испуганный взгляд Сороки, которой так нагло открылась тайна. Она, поднявшись с мокрой земли, медленно отступала, складывая воедино всё то что знала о Храбре: непростой раб, что может свободно по степи бродить, имеющий метку самого Кыдан-хана, никогда не сказывал, где его вежа и чем занят в курени, и о семье тоже ничего не вспоминал, лишь всегда защищал честь сестры хана, Тулай. Выходит Тулай его мать?! Её же отца, Позвизда, убили по приказу его дядьки. И тот, кто предал её отца, Военег, брат наместника, по указу которого был обыск в хоромах курского подвоеводы. Сорока даже на некоторое время пожалела о своей мягкосердечности — кары небесной достойны все её обидчики.