Анчутка
Шрифт:
Это зрелище было куда интереснее — Военег с самозабвением, даже приоткрыв рот в довольной улыбке, следил как стоян кубка задирался кверху одним концом, плавно поднимая диск поддона. Когда Олег поставил серебряный сосуд на стол, воевода одобряюще похлопал в свои грубые ладони, широко улыбаясь и искря глазами.
— Доволен? — рыкнул Олег, пока что ощущая только приятное наполнение в своём чреве и лёгкий шум в ушах.
— Ещё как, брат! — притянулся к Олегу склабясь и заглядывая в его лицо, ожидая, когда же оно исказиться от мучений. — Теперь ты уйдешь как мученик, а Всеволод, быть может, проявит милость и не покарает сына опального наместника. Я приложу к этому все свои усилия.
—
– Не спеши благодарить, — Военег наконец присел рядом с Олегом на турабарку, угодливо поставленную Гостомыслом. — Обещаю, что тебе не придется долго ждать Мирослава. — Олегу не дали даже подняться со стула, а при условии появившейся слабости в ногах, двум верзилам не составило большого труда удерживать того на месте. — После венчания…не сразу, ну может через пару месяцев, он вдруг заболеет и сгорит от горячки или прирежут во время братника, — реготнул.
— Зачем? — Олег опять дёрнулся. — Чего ты добиваешься?
— Очень странным покажется, если вы погибнете вдвоём сразу, слухи поползут, а так… всё очень даже последовательно: Святослав обманом тебя переманил на свою сторону, посулил горы злата, а потом, когда ты вдруг одумался и покаялся передо мной, не зная уже как и обернуть всё назад, решил от тебя избавиться и, пока Всеволод занят ордами половцев, кстати которому я всеми своими силами дюже помогаю, попытался отнять Курщину у своего младшего брата. Я же подавил бунт, и чтоб примирить враждующих бояр, поступлю милостиво — обвенчаю свою падчерицу с братычем, чтоб более не было слухов и недомолвок, а его, немного погодя… его убьют мстительные черниговские бояре.
— Паскуда! — Олег выплюнул непочтение старшему брату, и впервые скрутился от рези внутри. Немного восстановив дыхание, помутившимся взглядом уставился на того, бросаясь проклятиями и брызжа сгустившейся слюной. — Ты хуже зверя! Будь ты проклят!
— Ты сам виноват!
— За что ты так со мной? За что ты ненавидишь меня? С малолетства ты выставлял меня виноватым в своих тогда ещё невинных проделках, потом ты начал промышлять по крупному, но всё одно, наказан был всегда я. Ты как и твоя мать! верно, это она и сгубила мою матушку. Я помню, как она издевалась над ней. Твоя мать даже пыталась и от меня избавиться. Отец поэтому и отправил меня на дальние заставы Переяславля. Я думал он меня ненавидит, но он спасал меня так. И перстень он мне отдал! Не тебе, а мне! А ты выкрал его у меня! Из-за этого, из-за твоего уда не знающего пресыщения, погибла моя супружница Лада, погибли бояре, их семьи тоже были уничтожены, ты опорочил Позвизда… — Олега вновь скрутило, что рябью поплыло в глазах. — … Я не верил, что он мог пойти против меня. Это ты настоял на досмотре. А когда я узнал, что ты пустился за ним в степь… Зачем ты убил его?!
— Ошибаешься. Это ты убил его, — загадочно прошипел Военег. — Помнишь грамоту, что должны были найти? Так вот она действительно была. Твой Позвизд был ещё тем жухом (пройдоха и плут). Он давно готовил донос, но верно и сам не до конца знал кто из нас с тобой всем этим промышляет, поэтому оставил свободное место для имени… Грамота просто немного задержалась. Как ты думаешь, чьё имя я там начеркал? — немногозначно покосился на Олега. — Её верно уже хорошо изучил Всеволод.
— Гнида, — Олег напряжённо выдохнул — боль усилилась, подкатывал ком к горлу, дышать было труднее, а слабость в теле нарастала. — Это из-за тебя мы здесь оказались.
— Из-за Кыдана! — напомнил воевода, желая уйти, чтоб более не слышать ни его проклятий, ни скверны, самопроизвольно покидающей тело наместника.
— Да. Но это ты надругался над его сестрой!
—
От этих слов полог закопошился. Олег, отвлекая на себя внимание, решил допытаться от брата больших доказательств, понимая зачем Храбр пришёл к нему.
— Так это твой сын?
— Храбр? — Военег задумался, даже не обернувшись на брата. — Может я и был причиной его рождении, но сыном он мне не станет никогда. Извор единственный мой сын! — гаркнул через плечо и вышел из палатки в окружении плотной стены своей охраны, бурча под нос, — чем больше сыновей, тем больше мороки с наследством.
Чувство мести закипало в Храбре, глаза налились яростью, он был готов растерзать Военега, но Олег не позволил ему сделать столь опрометчивый шаг — в палатке было достаточно бояр, чтоб не дать тому с саксом не то что бы догнать воеводу, но самому остаться живым — подорвавшись с места, Олег бросился в сторону воеводы, а бояре тут же ощерились своими булатами. Этим поступком Олег ненадолго смог осадить нетерпеливость Храбра, чтоб дождаться лучшего времени, верно надеясь, что тот сможет остановить безумного убийцу, и тем спасти и Мирослава.
— А ты прав, Военег! Ты не достоин называться его отцом! Жаль, что не я дал ему жизнь — я был бы рад иметь такого сына как Храбр!
Собрав весь остаток своих сил, Олег принялся истошно браниться и кидаться на охрану, отвлекая воинов на себя, но плохо выходило. Ему это удалось, изрыгнув содержимое своего чрева, что позволило и Храбру во всей этой кутерьме выбраться наружу незамеченным.
Выискивая воеводу, весь исходя злобой и ненавистью, степняк наткнулся на Федьку, неподалёку от его шалаша. В мелкой потасовке они завалились за возок. Храбр, находясь в помутнение своего рассудка принялся душить черниговского десятского. Не считая их возни, борьба проходила беззвучно, никто из них не хотел быть раскрытым. Только конюший в отличии от степняка хрипел, пытаясь стянуть крепкий хват со своей шеи.
— Ты не сможешь к нему даже подойти, — наконец выдавил из себя Федька.
И действительно, Военег окружил себя дружинниками, Извор следовал за ним, не отступая ни на шаг, Гостомысл соколом выглядывал поверх голов, не давая никому сделать ни одного лишнего движения, верно, ещё не совсем доверяя курским боярам, недавно переметнувшимся на их сторону. Сопоставив силы, Храбр оставил конюшего, распластанного на земле, одного, изнывающего от чувства вины — того ломало изнутри, вырываясь наружу беззвучным криком отчаяния. Он широко открывал рот и молчаливо вопил. Короткими ногтями он взрывал землю, выдёргивая ощипанную конями овсяницу вместе с мелкой паутиной корней и от безысходности запихивал себе в рот, не давая возгласам вырваться, не позволяя своему чувству вины хоть как-то притупиться, а намеренно, сам себя сими действиями сравнивая со слимаком, бесхребетной тварью, мерзким червем, достойным лишь брезгливого презрения. Он даже желал, чтоб Храбр прикончил его, но тот, не растрачиваясь своей ярью, скрылся в темноте.
Взбешённый степняк блукатил по округе ища удобные подступы, чтоб подобраться к этому зверю, к волку покусившемуся на его мать, человеку, которому обязан своей жизнью полной скорби и изнывания, злобы и жестокости. Но одно удручало ещё сильнее, он укорялся, что ненавидел человека, который назвал его сыном, который действительно считал его таковым, который не раз говорил о этом лично. Храбр вопрошал у Вечного Синего Неба, почему оно потешается над ним, чего добивается, ведя его такими путями? Что за урок такой? Чего хочет? Уничтожить окончательно или смирить? Озлобить, покорить?