Анархист

Щербаков Владлен

– Игорь, Игорь, Игореша. У тебя в носу калоша.
– баюкала сына Катя.

– Скоро папка твой приедет, не волнуйся, нас он больше не оставит. – надо признаться, даром рифмоплетства не обладала.

Катя смотрела в черные стекла окна. Начало девятого, август, а на дворе темень. «Перевели, мать их за ногу, на московское время, - возмущался Дима в прошлом году, - мало за свет платим! Осенью уже как кроты жить будем!» Деньги за свет - это ладно. Депрессия - вот настоящая цена.

– Где же папка наш? Три часа

назад звонил, сказал, скоро буду.

Гоша захныкал, у Кати тоже защипало в глазах. После того, как муж отсидел двое суток по подозрению, а в квартире провели обыск, стала переживать каждый раз, когда он отлучался надолго. А сегодня снова на допрос вызвали.

В дверях раздался знакомый шорох. Катя вздохнула, слезинки все-таки пробежали по щекам.

– Кто тут у нас расплакался?
– Дима улыбался как всегда, хватая за ручку сына.
– И мамку заразил кто?

Дима промокнул губами женские слезы.

– Ты чего? Все хорошо! Никто не приходил?

– Чего ты, - всхлипывая, спросила Катя, - все время спрашиваешь, приходил кто? Никто не приходил! Ты чего не перезвонил, сказал бы, задерживаешься!
– Отвечаю.
– муженек так серьезно сдвинул брови.
– Дело серьезное, под видом телефонистов, газовиков и прочих управдомов могут придти специально обученные люди, утыкать квартиру микрофонами. Поэтому прежде чем язык развязывать я и спрашиваю о посторонних.
– А так обученные люди не могут проникнуть, пока мы с Гошей гуляем?

– А вот поэтому я всегда вот эту коробочку включаю.

Дима включил какой-то прибор с двумя антеннами. Когда спросила, на какие деньги купил, прибор наверняка дорогой, отшутился: «На трофейные».

– А вот ту коробочку, по которой я тебе звонил, у меня господа полицейские изъяли. Как же хорошо, что я параноик, - улыбнулся Дима.
– И не звонил тебе с левого телефона.

«Ты не параноик, а просто зануда!» - подумала Катя.

– Все симкарты, на меня оформленные, разумеется они уже изучили вдоль и поперек. Но там номеров, причастных к делу, нет. С Юркой я тоже всегда с левого номера звонил. И поэтому я снова с ним сегодня виделся, он следственное действие обеспечивал.

– Вы с ним помирились?

– Мы же не девочки, чтобы ссориться.
– Дима пожал плечами.
– Опер опера поймет. А меня, когда он сказал, шахидка в белом банк грабит, как током пробило - вспомнил про белые одежды в нестеровской квартире. Я уже и думать о помощи не мог, сразу рванул. К тому же, скажи Юрке тогда про монастырь, а Махно там нет, и что? Куча проблем. А задержал бы тогда, как говорится, победителей не судят. Так что Каравай понимает. Так вот, знаешь, какое следственное действие они удумали провести?

– Какое?
– Катя постаралась не улыбнуться. Можно подумать она различала тонкости следствия.

– Следственный эксперимент! Решили воссоздать события, понимаешь. Хорошо, взрывать не стали. Заставили меня бегать, прыгать, ползать в подземелье, все смотрели, куда бы я мог попасть, если бы стрелял. Потом в развороченный подвал повезли. Там вонища, опарыши, стены черные. Оказывается, там выход имеется за стену монастыря прямо на дорогу. Картошку через него загружали-разгружали, чтобы лишние машины

на территорию не въезжали. Поэтому не просто так он в подземелье бежал и в подвал сиганул. И все бы получилось, если бы гранату поудачнее бросил. Когда мне Каравай рассказывал, как Махно от стен отскребали, я не поверил, а в подвале при мощном освещении убедился: то, что его так много наскребли - это чудо какое-то. Причем от одной руки вообще даже косточки не нашли, он скорее всего гранату схватил, пытался снова выбросить из люка, а она рванула.

– А Караваев не сказал, когда от тебя отстанут наконец?

– Отстанут.
– Дима хмыкнул.
– Эксперимент закончился, приехали в следственный комитет, я подписываю протокол. Комитетский, знакомый парень, говорит, приходил охранник, заявил, ошибся, когда утверждал, что видел у меня пистолет. Я ему, мол, какой пистолет? Ладно, выхожу, звоню тебе. Подъезжает джип, вылазят два шкафа, меня в машину. Думаю, опять закроют. Нет, привезли в управление.

– Зачем?
– Катя напряглась.

– Опять те же вопросы: с каких пор я такой верующий - по храмам шатаюсь, зачем за мужиком с сумкой побежал, почему выстрелов не испугался, не связан ли я с пропавшим монахом, не поделили ли с ним миллион зеленых. Хорошо, что не спросил тогда никого из монастырских про Гария.

– Так и не слышно про него?

– Каравай говорит, как растворился, как будто и не было. Из связей никого не установили, родных нет, телефоном он не пользовался.

Дима покосился на свой приборчик.

– Пока господам полицейским не хватило ума, слава Богу, связать номера твои и матери заложника, госпожи Логиновой то есть. Но это дело времени. Если что, будешь говорить, насчет работы с ней разговаривала. Версия, конечно, не ах. Но другой не успел продумать. И хорошо, что я с ней неофициальные отношения имел.

– Какие такие «неофициальные»?

– Договор не составлял как частный сыщик.

– Ты виделся с ней?

– Звонил. Тебе, наверно, тоже интересно знать, как так получилось, что Олег по отчеству Вадимович должен быть?

– Не особенно. – Катя поджала губы и принялась укачивать и так мирно сопящего сына.

– Оказывается, она после ареста Нестерова в 1994 году почувствовала себя в интересном положении. Тогда уже испугалась за будущее ребенка, как она сказала, но мне сдается, - Дима хмыкнул, - испугалась за свою девичью репутацию – один кавалер в бегах, второй – кавалер, не кавалер – в тюрьме. Она уехала в Пензу, быстро окрутила пожилого джентльмена по фамилии Логинов. Да, да, не улыбайся. Мужчина именно джентльменом оказался. Ясное дело, он все понимал, и взял в жены нашу анархистку и фамилию свою пацану дал.

– Не нашу, а вашу анархистку. – фыркнула Катя. – А как тогда Олег на год младше стал?

– Елена Валерьевна больше года на людях не показывалась, потом они с мужем уехали в какую-то деревню, подмазали паспортистку, та выдала свидетельство о рождении. Олегу в младенчестве одно день рождение в два года устроили.

– Не анархистка, а аферистка. – резюмировала Катя. Хотела добавить еще одно определение, но постеснялась. И чего, в самом деле, ревновала, повода никакого нет и не было.