Анархист

Щербаков Владлен

На стене висела картина, переделанная из легендарной фотографии. Девушка-хиппи вставляет в дуло винтовки листок конопли.

– Я специально заказал, чтобы так было.
– Вальтер по-птичьи склонил голову, любуясь творением.

– Знаешь, я только сейчас понял значение своей версии, так сказать. Этот как его...

– Символизм.

– Ага!
– Вальтер посмотрел на дружка. Светло-синие, почти белые глаза плескались в мутной красноватой оболочке.

«Как с таким дело иметь, подумал Махно, шухер начнется, а он цветочками от ментов станет отбиваться».

– Попробуй повоюй, когда накуренный. Бежишь с автоматом наперевес, и вдруг мышцы от смеха сводит! Или мысли

в башке друг на друга прыгают и каждую, понимаешь, развить надо. Или это, - Вальтер так увлекся, что, казалось уже не замечал гостя, - видишь, как на тебя пуля летит, вращается. За мгновенье до смерти представляешь, как она в лобешник стукает — взрыв, разноцветье, все что знаешь о смерти в долю секунды вспоминаешь. И тут бац — реально в мозг залетела — темнота, ни боли, ни страха. Интересно, что там?

Вальтер замолчал с глубокомысленным видом.

Махно покачал головой. Осталось Боба Марли вместо иконы повесить и всем добра желать.

– Вот и я про то, Анатолич! Как ты на дело пойдешь? Ты же в пацифиста превращаешься!
– Махно направил мачете на дружка.
– Толерантностью заболел?

– Толерантность - это трусость, возведенная в ранг добродетели. Пацифист и трус не одно и то же.

«Занимательно сказал, подумал Махно, неужели сам придумал или вычитал где? Пристрастился к книгам, смотри!»

– Кстати, чего у тебя во дворе холодное оружие валяется? У вас здесь Мексика уже?

– Не Мексика, но уже не та Россия. Горы ближе стали.
– туманно пояснил Вальтер.
– А таких мотыг американских сейчас в каждом хозмаге.

У Вальтера в руках откуда ни возьмись оказался косячок и спички. Вор прикурил, затянулся пахучим дымом. Махно с интересом считал секунды, глядя на раздутую грудь. 65, силен курилка! Вальтер медленно выдохнул, глотнул воздуха и сказал:

– Я махновец, у тебя спросить хотел, вот война, не дай бог, начнется, воевать за Россию пойдешь?

Вадим, не мигая, смотрел на старого травокура. С подковыркой вопрос задал, какого ответа ждет? Я же русский, за родину-мать! Умрем, но не сдадимся! А родина оказалась другой, другие теперь в ней люди. Поля, реки, леса, небо остались те же, а народ изменился. Народ перестал быть народом, стали сословия, и даже внутри них каждый стремится утвердиться за счет другого. И опять же кому нужна Россия? Кто нападет? Тупые американцы? Зачем им наша страна, с таким умным населением? С прогнившими трубами, буровыми за Полярным кругом, неуправляемым народом да еще за океаном? Нет, американцами пугают, чтобы от своих бед отвлечь. А реально территория наша нужна только Китаю. Самое большое количество танков, самая большая армия. Для чего? С Индией воевать? Там своего миллиарда хватает. Китаю нужен Дальний Восток до самого Урала. Война, конечно, не так как в кино показывают: 4-00, неожиданный налет, вся бронетехника сожжена, два миллиона красноармейцев взяты в плен. Не так все это будет. Война станет очевидной самое меньшее недели за две до начала. Переброска войск, техники, горючего и так далее. И гражданам станет ой как понятно, когда засуетятся товарищи из родного военкомата — уточнения, перепись, обязательства о явке. Но до ополчения не дойдет, все решится раньше. Это вермахт шапками и трупами закидали, а миллиард китайцев не запугаешь ни казаками, ни дикими дивизиями, ни надувными танками. И на ядрёные ракеты уповать не надо. Радиус поражения у бомб не особо великий, чтобы неприятеля в раз уничтожить. Не успеют много мужиков призвать, физически не успеют, как танки Поднебесной Сибирь на гусеницы станут наматывать. И дизель у них не замерзнет! Пол-России оттяпают, тогда начнется суета в европейской части. Пожалуют из военкомата

в сопровождении господ полицейских: - собирайся, Нестеров, родину защищать! Что им ответить? Конечно, господа военные, щекастые и здоровенные, пойдемте, очень хочу защищать чиновников, собственность депутатскую, банки частные от орды китайской. А может послать их подальше, уйти в леса, напомнить всем властям «идет война народная», используя опыт въетконговцев и белорусских партизан вместе взятых. И тогда государство перестанет существовать. Как государству наплевать на граждан, так и граждане будут спасать государство.

Для Вальтера время текло по-своему, на затянувшееся молчание приятеля не обратил внимания. Он еще раз затянулся, задержав дыхание, повращал красными глазами.

– Погоди, дай угадаю.
– выдохнул травокур.
– В партизаны пойдешь, верно? Вот и о том же думаю. А с другой стороны чего я должен умирать за кого-то, свалить в теплую страну и жить-поживать. Родина там, где к тебе тепло относятся. Что скажешь, махновец?

– Чего говорить? Россия сейчас другая страна, другие люди. Я из этой жизни, похоже, выбыл напрочь. Здесь даже свобода рабская.

– Это как?

– Каждый чувствует себя настолько свободным, что считает вправе нарушать чужую свободу. Но это свободолюбие одностороннее — только в отношении тех, кто кажется слабее.

– Да, Россия сейчас родина для чиновников и богатеев.
– у Вальтера причудливо изогнулись брови.
– Это поле уже изрядно засранное, но еще урожайное. Цель у них собрать урожай вершки с корешками и свалить за бугор, туда, где климат помягче, жизнь веселая. Они типа вахтовики. У всех или гражданство двойное или недвижимость там и счет в ихних банках. Им какой резон, случись война, воевать? А мне какой резон умирать за них? Так что сваливать надо!

– Сколько знаю тебя, Вальтер, ты вроде никогда не думал за бугор сваливать. чего вдруг?

– Годы, корешок, свое берут. Организм покоя требует, а там в этом плане поприятнее.

– Стабильности захотел?

– Стабильность штука такая, как Эйзенштейн говорил, относительная - для кого и на параше кемарить тоже стабильность.

– Эйнштейн, ты хотел сказать.
– Вадим старался не улыбаться.

– Какая разница, один штейн, другой, оба не дураки. Не за стабильностью поеду. Климат, чтоб его. В молодые годы мороз по барабану, а сейчас сразу все болячки наружу. Короче, раньше были времена, а теперь мгновенья. В натуре, кажется не год, а полгода живешь - летом, а полгода выживаешь.

– Съездил бы на курорт зимой, переехал бы к Черному морю, наконец. На кого же родину бросаешь?
– усмехнулся Махно.

– Ты никому не говори, мне здесь даже воровать стыдно. Раньше ни у кого последнее не отбирал. В союзе спекулянтов, цеховиков щипал, при Горбаче с Ельциным кооператоры жирные делились. А сейчас у каждого бизнесмена, мать его, охрана, в хате сигнализация, бабки безналом переводят из банка в банк. Работягу грабить совесть не позволяет.

– А граждан новой родины совесть позволит "щипать"?

– Нет, махновец, я туда не работать, жить уеду. Улавливаешь разницу?
– Вальтер сфокусировал взгляд на кореша.
– Ладно, давай к делу. Я тут над твоим планом думал. Не слишком ли мудреный?

– Здесь еще личное, Вальтер, сам понимаешь.
– Махно рассматривал мачете.

– Да, эта, как ее, мотивация — великая сила.

Вальтер пожевал губы, как нехотя произнес:

– Вот еще что. Мои люди много не знают, но давай договоримся, если что, к похищению, бомбам и другой политике они отношения не имеют. Тебя возьмут, бери на себя. Тебе к тому времени уже все по барабану будет.