Аналог

Вес На

Иван попытался улыбнуться, но раненые губы изобразили кривую ухмылку.

— Я в толк не могу взять, как я чужими голосами говорил? И почему поседел!?

— Наверно это результат сильного стресса, — послышался голос Костяна.

Детдомовец глубоко переживающий потерю близкого друга помолчал и добавил, смущаясь оказанного шестью парами глаз внимания:

— Так бы Петрович сказал...

— Знаешь, что! — вдруг резко вскочил Сергей, — давай, иди-ка ты на точку! Без тебя разберемся. Чтоб к трем часам, обед был

нормальный!

Сергей дернул головой, указывая на выход и еще резче добавил:

— Че встал, глаза вытаращил?! Иди, работай!

— Когда боги ведут войну, философу нет места, даже если он будет читать библию, боги ухмыльнуться: «Мы все знаем, мы сами ее сочиняли», и продолжат убивать.

Сыч смотрел, как Костян пачкает руки о пыльный пол и сверкая мокрыми глазами натирает лицо и шею. Измазавшись больше обычного, взлохматив русые волосы, сирота не оглядываясь вышел в летний день.

— Я с ним пойду, — не сказал, а отрезал Сыч.

Взяв лежащие на металлическом верстаке жилет и темные очки, поспешил за вышедшим другом.

— Что? — гаркнул Сергей, обращаясь к оставшимся.

— Ни чего, — тихо ответил поглаживающий бороду Батя.

Он сидел как всегда у стены, запрокинув голову и прикрыв глаза, как будто так ему открывалась большая перспектива происходящего.

— Просто пацан прав. И про Петровича с его видениями и про стресс...

— Да, прав, прав! Только после смерти Петровича он, как баба ноет! Я в его возрасте...

— Значит не зря Михал Сергеевич и тебя в старики записал... — Батя многозначительно помолчал, дав сказанным словам поглубже зацепить Сергея и продолжил: — Хватит рассуждений. Давай, Ваня, рассказывай, что ты там натворил, что тебя безопасники разыскивают?!

— Так я ж вчера рассказывал... — удивился Иван.

— Ты вчера нам, только до того места как девицу на экране раздевал, рассказал. Сказал «а» вспоминай весь алфавит!

Иван провел по лицу ладонью — оно отозвалось маской боли, породившей такие же болезненные мысли:

«Лицо заживет, а седина, и открывшиеся способности пародиста, я так понимаю, на всю жизнь». Если с сединой еще мог смериться Иван, то разноголосость не давала ему покоя.

«Впрочем — это беспокоит только меня», — улыбнулся он своим мыслям стараясь внимательнее рассмотреть присутствующих.

На рванье у стены сидел Федора и по его лицу можно было подумать, что он вычисляет коэффициент в уравнении...

«А может и вычисляет?!» — осенила неожиданная мысль Ивана, — «Я же их совсем не знаю! Может и правда этот Федора непризнанный Эйнштейн?»

Погон чем-то смазывал протез и внешне казался отрешенным от происходящего. Но лишь казался. Иван чувствовал всем существом внутреннюю силу, бурлившую за напускной сухостью.

«Не дай бог, оказаться с тобой по разные стороны баррикад. Уходить надо стороной от твоей

тропинки», — сделал вывод изобретатель.

Сергей, видимо, ровесник Ивана сидел у ящика, заменившего прежний стол и то поглядывал на избитого гостя то, глядя на ржавую дверь перебирая пальцами хрустел костяшками.

«Темная лошадка», — определил статус Сергея для себя Иван, — «вроде и обычный, а что-то есть такое, как в стороже на стоянке, приходящим не машины сторожить, а калымить. И все, все знают и всех все устраивает».

— Значит про магазин на диване? — спросил Иван.

— Да, — тихо подтвердил Батя, которого Иван еще не смог раскрыть для себя, — рассказывай дальше.

— А можешь разными голосами? — вдруг спросил над самой головой Ивана, неслышно подошедший Погон.

Иван от неожиданности вздрогнул и ящик под ним жалобно скрипнул.

— Нет... — Иван понял, что физически ощущает исходящую от этого человека угрозу, но взял себя в руки и повторил громче:

— Нет, не могу! Не знаю, как это произошло!

— Ты рассказывай, как можешь, — вкрадчиво сказал Сергей.

— В общем, как могу, — перевел дыхание изобретатель и мысленно сказав себе: «Будь, что будет! Куда мне деваться? На нары? В психушку?» — продолжил рассказывать об открытии, изменившем жизнь.

— Так... Потом я лег спать. Вернее, я хотел уснуть, и лег в кровать, но не смог и задремать. В голове крутились мысли о том, что у меня появилась возможность изменить мир! Я вспомнил о завтрашнем прямом эфире с нашим губернатором, — Федора звонко хихикнул, — и весь остаток ночи провел в приготовлении к этой трансляции.

Утром отпросился с работы и стал ждать. В двенадцать часов я включил телевизор. На экране рябила плешивыми пятнами из-под удаленных палаток наша площадь Советов, а голос за кадром приглашал задавать вопросы по телефону. Потом появилась студия с флагом на заднем фоне. Парамонов уселся в кресло напротив блондинки корреспондентки. И началось «развешивание лапши»: про улучшение сельского хозяйства, про счастливое детство наших детей, про повышение пенсий, про... Короче... Слушал я, а говорить не хотелось. Хотелось задушить эту гадину — жирную, лживую мразь! И с каждым словом все больше и больше хотелось! Тут блондинка сказала, что есть телефонный звонок. Его вывели в эфир и звонивший спросил:

— Как Вы решаете проблему безработицы на фоне отсутствия крупных госпредпреятий?

— Отмечу, что в этом году, — говорил губернатор, читая по бумажке, лежащей перед ним, — количество безработных снизилось на восемь процентов.

Тут я уже не выдержал и сказал:

— Они просто сдохли от голода!

— Нет, что Вы, — продолжал губернатор, думая, что это задававший вопрос сказал, — эти люди живы здоровы и работают!

— Наверно у тебя на даче по графику «копать отсюда и до заката»? — спросил я.