Амория
Шрифт:
– Инженер.
– Хм, интересно. Я бы тоже хотела быть инженером. Или архитектором.
– Но девочки же не…
– Поэтому я и сказала "бы"! – Мелисса неожиданно повысила голос, так что я даже вздрогнул. Какой же я идиот – чуть не повторил глупость, которую в меня вдалбливал Тётя Мама и школьные учителя. В СИВЗ закрепилась система обучения "семь плюс четыре". Семь лет общего образования и четыре года специального, но для женщин были доступны только первые семь. Разве что, если они проявляли просто блестящие результаты, то могли пойти учиться на учительниц или детских врачей. В СИВЗ считается, что женщинам лишнее обучение только вредит, отвлекая от
Мне вдруг безумно захотелось рассказать Мелиссе об этом. И ещё что-нибудь сказать, например, что она симпатичная, и при других обстоятельствах я бы с удовольствием лишился невинности с ней, просто здесь даже подумать об этом тошно. Хотелось что-нибудь пообещать, что-нибудь предложить, уйти куда-нибудь. Только вот у меня ничего нет, и нам некуда идти. Конечно, она может уволиться с этой работы, но здесь она – ценная человеческая единица, которую обеспечивают каким-никаким жильём и трёхразовым питанием, возможно, между родами и новым зачатием ей даже полагается отпуск. А кому она будет нужна, если уйдёт отсюда? Тем более, она ведь уже "испорчена", пусть и во благо СИВЗ.
– А что с тобой будет, когда ты больше не сможешь… Кхм…
– Рожать детей? Вообще после десяти успешных родов нам полагается бесплатное жильё и большая пенсия.
– И много кто до неё доживает?
– С нашей-то медициной? Не смеши.
Как она может говорить об этом с таким бесстрастием?! Я издал что-то среднее между ругательством и всхлипом и протянул к ней руку, но остановился в нерешительности, представив, как, должно быть, ей осточертели бесконечные человеческие прикосновения.
– Не нужно так меня жалеть, Яро. Я выполнила свой план почти на треть. У меня есть еда и крыша над головой, я избавлена от непосильного труда и физических наказаний. Насилие по отношению ко мне строго наказуемо. Хотя это и не всех останавливает… – в качестве иллюстрации она начала было насвистывать какую-то мелодию через дырку от выбитого зуба. А потом внезапно с шипением выдохнула, натянула одеяло на голову, судорожно съежилась и замолкла, слегка дрожа от беззвучных рыданий. Я замер, молча паникуя. Но тут в комнату громко постучали и донёсся лязгающиц голос:
– У вас пять минут!
Воспользовавшись этим, я включил свет, обулся и встал с кровати, но почему-то чувствовал, что просто физически не могу взять и уйти. Вот сейчас было бы здорово, если бы имплантат отрубился вместе с грёбаной эмпатией.
– Ну… Эм… Типа, спокойной ночи, – я похлопал по свернувшейся девушке там, где предположительно находилось плечо, – спасибо, что не держала меня в неведении, а рассказала всю эту… Адскую хрень, – у меня к горлу уже тоже подкатил комок, я гладил девушку с опаской, словно ежа, – может, мы ещё увидимся, так что надеюсь, что не сдохнем… Ну, или лучше сдохнем, тут уж как посмотреть. Бывай.
С этими словами я бросился вон.
Домой вернулся совсем поздно, хотя в это время года что пять часов вечера, что десять – всё выглядит как глубокая ночь.
– Ну, как она? – поинтересовался сосед по квартире, не успел я даже раздеться.
– Ничего так, – хмуро ответил я, дыша на онемевшие руки, прежде чем заставлять их расстёгивать пуговицы.
– Это не ответ, как так-то, Яр, первый раз всё-таки! – прогундосил он и вкрадчиво добавил: – а я… Чайник поставил.
Это было необычное поведение для Бобра (да-да, это имя, а не прозвище – бедняга
– Эй, не отключайся!
– А?..
– Я спросил, чего ты такой унылый, она страшная была? Или старая?
– Нет… Просто устал. Боб, откуда ты вообще знаешь, куда именно я ходил?
– Я, конечно, не такой умник, как ты, но два и два сложить могу. Как звали, может, я её тоже видел? Правда, меня всего пару раз отправляли…
– Мелисса.
– Твоя ровесница, что ли?
– Угу, – я бросил в чай кусочек сахара размером с ноготь и рассеянно наблюдал, как Боб точит бутерброды с маргарином. Самому есть вовсе не хотелось, даже немного подташнивало от вида пиши.
– М-м-м, везучий какой!.. – он явно ждал какого-то продолжения.
– Шатенка. Кудрявая немного.
– Сисястая?
– Относительно.
– Ну, какой размер?
– Я не разбираюсь.
– И? Как оно в целом?
– Ну, так… Тепло, мягко.
– Ггосподи, Яро, ты просто рептилия какая-то! Или овощ. Или робот. Скучно тобой быть, короче, хоть вешайся! – его лицо разочарованно вытянулось, рот приоткрылся, так что можно было увидеть передние резцы (действительно длинные, жёлтые – бобриные, вот так совпадение). Я равнодушно пожал плечами, залпом допил свой недочай, ошпарив нёбо, помыл кружку и ушёл в свою комнату, бесценный оплот личного пространства, появившийся всего год назад.
Формально, я никогда не был один – постоянно находился в одном помещении с людьми: ел с людьми в приютской столовой с сотней человек, спал в приютской спальне с десятком человек, сидел в классах, ходил на работу… Но как давно я не просто обменивался с кем-то словами, а именно разговаривал? Доносил какие-то мысли, испытывал что-либо кроме раздражения и скуки? Много лет назад, с доктором? Никогда? Сегодня вечером, всего пару часов назад? Мне нужно что-то сделать для этого человека. Потому что это не может так продолжаться, такие судьбы не должны существовать, это невыносимо! Нужно было как-то порвать всё это разом: перерезать там всех к чёртовой матери, немедленно пожениться, выйти в окно – хоть что-то, да сделать, или хотя бы сказать. Но нет, мы просто светски поболтали, как двое бесчувственных ублюдков. Мы ведь и есть бесчувственные ублюдки – ведь чувствительные ублюдки в этом мире не выживают.
Подумав так, я размеренно вздохнул и закрыл глаза. Затем съёжился в тугой комок, стиснул зубы так, что свело челюсти, но это не смогло полностью заглушить горестный вой, рвущийся наружу, царапая глотку. Я не рыдал так, как в ту ночь, с раннего детства. Казалось, каждая нервная клетка звенела, переполненная страданием, собственным и чужим. Я плакал по всем, кто живёт на этой проклятой земле, по всем, кто на ней умер, и даже тем, кто ещё не рождён.
Глава 5.