«Америкашки»
Шрифт:
Гордон короткое мгновение колебался, затем выпалил:
– Так как я опаздывал, то позвонил ей, когда приехал на вокзал Сэн-Лазар. Мы договорились встретиться позднее, в половине седьмого, у "Двух макак".
Дебур теперь предоставил возможность Леже одному задавать вопросы. Он предпочитал изучать Гордона, следить за его малейшим движением.
– Что было потом? – продолжал Леже.
– Я пошел прогуляться.
– Где?
– По бульвару Сэн-Мишель.
– Все это трудно проверить. А потом?
– Я купил газеты и зашел выпить стаканчик на террасу "Майе".
– Один
– Два или три... Я не знаю!
– И сколько это заняло времени?
– Полтора часа, может быть, два...
– А потом?
– Я зашел в закусочную напротив, чтобы съесть сэндвич.
– Больше не было двух-трех стаканчиков?
Гордон испытывал к полиции отвращение, которое с годами превратилось в интеллектуальное убеждение. Внезапно это в основном внутреннее раздражение, которое он испытывал, когда мальчишкой его ругали полицейские, как только он решался сунуться в белые кварталы, возникло с прежней силой. Гордон почувствовал, как напряглись мускулы под кожей.
– Это знание не поможет вам пролить свет на убийство моей жены!
– Это поможет нам узнать, сколько стаканчиков необходимо мосье, чтобы потерять память. А что потом?
– Я ушел из закусочной в два часа и пошел в кино.
– Час прогулки, три часа в кафе и в закусочной, которые переполнены, как шестичасовое метро, и это в квартале, полном... людей вашего цвета! Никакой официант не припомнил бы вашу рожу! Для алиби этого скорее недостаточно.
– Я не нуждаюсь в алиби!
Кроткий Гордон готов был задушить Леже.
– Лучше было бы иметь хотя бы одно!
– Но это безумие! Как вы можете!..
– Точно, это было бы безумием, – внезапно произнес Де-бур. – Это случается иногда, когда теряют память...
– Продолжим, иначе мы никогда не закончим, – поспешил заявить Леже, заботясь прежде всего о том, чтобы сохранить инициативу действий. – А потом?
Гордон не ответил. Однако за несколько мгновений он постарался приспособиться к той роли, которую они хотели заставить его играть, почувствовать всю горечь человека, оказавшегося в роли преступника. Разве Общество Белых не сделало его виноватым с момента его рождения? Оно осудило его быть Чернокожим, а не таким, как другие, взвалив на него столько преступлений, что теперь это было совсем легко – сделать из него убийцу своей жены. Слишком легко, чтобы он согласился с такой ролью.
– Я знаю, что вы делаете свою работу, но, как большинство людей, вы делаете ее плохо.
Гордон решил, что для него настало время взбунтоваться. Он удивился тому, что может говорить спокойно, что больше не дрожит, что у него даже пропало желание выпить.
– Не тебе меня учить! – рявкнул Леже.
– Вы сказали, что затем пошли в кино? – спросил Дебур с равнодушным видом, не потому, что он считал эту подробность важной, а чтобы немного помочь Гордону, избавить его от напористости Леже.
Гордон считал его еще более опасным, чем Леже.
– Да, я пошел в кинотеатр "Буль Миш", посмотреть "Разрыв", фильм Шаброля. Но у меня нет никаких доказательств, так как я выбросил билет и заснул с самого начала фильма, – сказал он, не скрывая ни своей ярости, ни своего презрения.
– Когда мосье не забывает, он засыпает! – прорычал Леже, вновь обретая
Дебур, считая, что при таком допросе из него нельзя извлечь ничего существенного, спустился, чтобы расспросить консьержку. На одной из ступенек лестницы он заметил почти целый окурок великолепной сигары.
– Герэн! – позвал он.
Красное и толстощекое лицо жандарма показалось над перилами верхнего этажа.
– Подбери эту сигару. И посмотри, не найдешь ли чего-нибудь еще на лестнице.
Он постучал в дверь мадам Бертран. Она открыла ему, принял самый достойный и суровый вид.
– Когда вы убирались на лестнице, мадам? – внезапно спросил он.
– Я убираюсь каждый день! – выкрикнула она оскорбленно. – Что и говорить, дом содержится очень чисто!
– В каком часу, мадам? Это очень важно. Из-за этого у людей могут быть неприятности.
– Позавчера утром, – призналась она, подумав.
Когда он вернулся в квартиру, Леже продолжал изводить Гордона вопросами. Не имело значения, были ли эти вопросы связаны с преступлением или нет. Главное – это привести Гордона в разваренное состояние. Это была испытанная тактика. Для Леже проводить допросы с пристрастием [2] было не метафорой, а надежным средством. Доказательством этого – чтобы не оставлять гастрономическую лексику – было то, что почти всегда дело кончалось тем, что допрашиваемый начинал говорить, выдавал сообщников [3] .
2
буквально – "стряпать" (Прим. перев.)
3
В прямом смысле: сесть за стол, съесть кусочек чего-либо. (Прим. перев.)
– Уже двадцать лет живут в Париже и не имеют вида на жительство?
– Я постоянно путешествую, – солгал Гордон без малейшего угрызения совести.
Многие американцы, подобно ему, уклонялись от этой формальности. Не регистрироваться ни в полиции, ни в налоговой, инспекции, ни в многочисленных обязательных кассах, свирепствующих во Франции, представляло собой вид свободы, будь это даже свобода от бумажной волокиты. Эта последняя пугала Гордона больше, чем полиция.
– Месье путешествует? И с каким горючим?
– Не понимаю... Вы хотите сказать, какая у меня машина. У меня ее нет. Впрочем, я не умею водить машину.
Раздался смех Леже. Он на короткое время стал славным папашей, каким, вероятно, бывал дома, после сытного семейного обеда, сидя перед телевизором. "Ничто так, как смех, не может обнаружить умственный уровень человека", – подумал Гордон.
– Я не говорю о машинах. На какие деньги? [4]
Это был первый действительно затруднительный вопрос, который он ему задал.
4
алее говорит с ошибками по-английски: "Какие деньги" (Прим. перев.)