Алые пилотки
Шрифт:
И совсем уж, как снег на голову, на Женю Стрельцова свалилась слава: о нём написала районная газета.
Газету мне Башкин притащил. Только я коня выпряг — бежит, газетой размахивает и орёт на всю улицу:
— Ура-а передовикам! Слава труженикам молочного фронта!
— Тебя собака укусила, что ли?
— Пляши, Стрелец! Не то жалобу напишу!
Я вытянул горластого Башку вожжами по спине, он сделал мне подножку, и я сунулся коню в ноги. Конь мотнул головой и фыркнул с обеих ноздрей прямо Тольке в лицо.
— Заступается за хозяина! —
Я схватил газету.
«В Успенском сельсовете передовым молокосборщиком является пионер Женя Стрельцов. Когда кончились занятия в школе, он пришёл в сельсовет и сказал: «Хочу помогать родному колхозу». Бригадир выделил сознательному пионеру коня и бричку.
Каждое утро Женя Стрельцов объезжает деревни: Игнатовку, Бубново, Колесникове. За месяц он собрал и доставил на завод пять с половиной тонн молока».
Под заметкой стояла подпись председателя сельсовета Ведерникова.
За такую новость я позволил Башкину отвести коня в табун. Он ускакал, а я вошёл в избу и два раза перечитал заметку. Потом спрятал её в портфель, пообедал и… опять достал газету.
Никогда в жизни не видел свою фамилию, написанную печатными буквами. Она была такой непривычной, что казалась чужой. Если бы не назвали моё имя, подумал бы, что это про отца пишут или про дядю Юру.
Прочитав заметку, наверно, раз десять, я немножко привык к своей печатной фамилии, и тогда у меня появилось совсем нахальное желание: захотелось увидеть в газете свой портрет.
Когда товарищ Ведерников подарил плакат, на котором был мой отец, пастух-двухтысячник, я принёс его домой и приклеил на стенку. А через некоторое время туда же поместил и заметку из газеты, в которой хвалили мать за то, что она взялась выращивать две группы телят. Теперь настала моя очередь.
Я взял ножницы, аккуратно вырезал заметку и наклеил рядом. Получилось очень здорово. Председатель сельсовета правильно говорил, что все Стрельцовы станут ударниками. Пожалуйста, заходите и любуйтесь. В Кузьминках, это я точно знаю, ещё ни одной такой семьи нет, чтобы всех печатными буквами писали.
Глядел я, глядел на разукрашенную заметками стену, и вдруг пришла мне одна мысль. Сначала она была какая-то туманная, даже не совсем понял, о чём подумал. А потом мысль постепенно прояснилась. Собираю я, значит, молоко, дело нужное, и меня хвалят. Но патруль-то я бросил, за меня Башкин старался. Он, может, целую тонну колхозного хлеба за это время уберёг от потрав, но для товарища Ведерникова это игрушки, детская забава, и про Башкина он заметок в газету не подаёт. А это несправедливо.
Когда я пришёл к такому выводу, меня охватила лихорадка. Я начал строчить заметку. За грамматикой уж не следил, только бы скорее написать, чтобы мысль из головы не выскочила. Научен горьким опытом. За школьные сочинения мне больше «тройки» не ставят. Учительница говорит: «У тебя, Стрельцов, мысли вразброд, одна на ярмарку, другая с ярмарки. Не умеешь сосредоточиться». Может быть, и так, спорить не буду.
Исписал целых два листа, свернул и — в конверт. На велосипед вскочил и помчался в Успенское, на почту. Если сразу не довести дело до конца,
Только опустил письмо в ящик, гляжу — председатель Совета идёт.
— Здравствуй, Стрельцов, — говорит он. — Я вон тебя через газету похвалил, старайся. Глядишь, премия нам с тобой отколется.
— Я стараюсь, товарищ Ведерников, — отвечаю ему. — Только без выходных плохо. Эксплуатация получается.
— Ха-ха, значит, я, по-твоему, эксплуататор? Чудак человек, это называется сезонная работа. Три месяца работаешь, девять на печке лежишь, тараканов давишь.
Весёлый человек, товарищ Ведерников! Раз смеётся, значит, план по молоку перестал «валиться». Но мне-то от этого не легче. Говорю:
— Тараканов давить мне не выходит, в школу надо ходить. А с вашим молоком даже на ночную рыбалку не выбраться.
— Из всякого положения, Стрельцов, есть выход. Один раз утром собирай, другой раз вечером. И рыбачь себе на здоровье.
— А можно?
— Отчего же нельзя? Предупреди народ, чтобы знали.
Всё складывается — лучше не придумаешь. Завтра утром за молоком не поеду, всю ночь и ещё полдня можно на реке торчать. Умный у нас председатель Совета!
Я оседлал велосипед и, насвистывая, покатил по улице. Что-то меня толкало и подзуживало проехать обязательно мимо школы. Можно бы низами, по тропинке, это гораздо короче, но меня понесло вдоль улицы. И чуть не наехал на Анну Васильевну. Директор школы обходила с плотниками школу и показывала, где и что ремонтировать.
— Женя, постой! — окликнула Анна Васильевна.
«Не было печали… Сейчас что-нибудь поручит».
Она отпустила плотников и спрашивает:
— Ну, так ты вышел на работу, Стрельцов?
Я сразу понял, что она про патруль говорит, и покраснел как рак.
— Ничего, бывает. Зайди в пионерскую комнату, погляди. Ребята дневник оформляют, неудобно всё-таки без начальника штаба.
Мне, конечно, интересно было узнать, чего такого ребята написали в дневнике, и я уже собрался прислонить велосипед и войти в калитку, но вдруг увидел в окне Таньку Ведерникову. Она глядела на меня и улыбалась. Если бы она не улыбалась, я, может, и зашёл бы. Но мне показалось, что неспроста она так сияет, а слышала, как Анна Васильевна подшутила надо мной, и вот ехидничает.
— У меня конь не распряжён, на придворке стоит, — придумал я отговорку. — В следующий раз зайду, Анна Васильевна. До свидания.
И закрутил педали, только пыль из-под колёс. «Ну погоди, Ведёркина, посмеёшься! Прочитаешь мою заметку в газете — подожмёшь губки. Я так расписал Тольку Башкина, что позавидуете».
Грозил я Таньке-зазнайке, а радости отчего-то не испытывал. Даже, наоборот, скучно стало. Если правду говорил Башкин, то именно она, Танька, заступилась за меня и не позволила снять с начальника штаба. Может, и сейчас она не ехидничала, а рада была, что наконец-то я появился на горизонте. И если по справедливости, то надо было в заметку и Таньку Ведерникову вписать. Да и другие ребята чего-то делали. А я одного приятеля расхвалил. Хоть назад возвращайся и обратно письмо забирай. А как его из ящика заберёшь?