Алые пилотки
Шрифт:
— Стрельцов, сядь-ка поближе. Серьёзный разговор есть.
Председателя Совета осенила какая-то мысль. Женя пересел от порога к столу.
— Вот кончишь ты в школу ходить. Что думаешь делать?
— Это когда совсем кончу?
— Не совсем, а нынче. Летом чего будешь делать? Собак по деревне гонять?
Нет, председатель сельсовета определённо не понимал, что перед ним не просто школьник, а командир целого отряда добровольных охранников хлеба. Стрельцов ему напомнил.
— У меня важное дело есть: хлебный патруль.
— Оставим игрушки для малолетних. Или для
— Это чтобы я молоко собирал?
— Ну да. Посуди сам, в колхозе каждый человек на счету. Сейчас посевная, там — сенокос, уборка… Работника не вырвешь. Деды на пенсии, не хотят кости на телегах трясти. Берись, парень. Вся семья Стрельцовых в ударники выйдет. Отца вон на плакате напечатали, мать две группы телят взяла, в газете хвалили. Сын передовым молокосборщиком станет. Честь-то какая!
Что ни говорите, а умеет Иван Николаевич агитировать. Женя заколебался.
— А как же… патруль?
— Вот чудак человек, патруль делу не помеха. На тарантасе едешь — все поля видишь. И работа и контроль сразу.
Никуда не деться Жене Стрельцову от товарища Ведерникова. Нету у него доводов, чтобы отказаться. Но и соглашаться сразу не хотелось. Взрослые, когда им предлагают новую работу, всегда для виду поломаются. Женя попробовал увести разговор в сторону.
— Подарите плакат про пастухов.
— С полным моим удовольствием. Вчера получили. Свеженький.
Иван Николаевич встал из-за стола, снял плакат со стены, скатал в трубочку и вручил Жене. И вообще он сделался очень любезным.
— Значит, договорились, Стрельцов. Школу кончишь — сразу ко мне. Закрепим за тобой мерина, бричку — и кум королю, сват министру.
— До каникул целый месяц, я подумаю.
— Думай, но не передумывай. — Председатель Совета на прощание пожал Жене руку.
Большое дело — уважение! Стрельцов выходил из сельсовета с головокружением. Все Стрельцовы — ударники! В газетах пишут, на плакатах печатают… Ему представился собственный портрет: дорога, кругом хлеба высокие, на бричке бидоны блестят, а на бидонах он, передовой молокосборщик…
Размечтался Женя и позабыл, что вопроса-то не выяснил. Товарищ Ведерников против, чтобы молоконосов через поля не пускать, ему цифра по молоку нужна, тоже в ударники хочет выйти.
Непонятно это Жене. Везде говорят, что хлеба надо больше, что хлеб — всему голова, а у каждого своё на уме. У товарища Ведерникова все мысли о молоке, с него за молоко «стружку снимают». Дед Никита за деньгой гонится, по два ведра зараз носит. Тётки в магазин за селёдкой бегут, время считают, лишний километр не обойдут. Шофера — те вообще нахалы, каких свет не видывал, только и норовят напрямую да поскорей: у них зарплата с выработки. Каждый свою выгоду блюдёт, а до хлеба, выходит, никому дела нет.
Чем дальше шло время, тем больше портилось у Жени Стрельцова настроение.
И вот чаша переполнилась. Женя не выдержал. Случилось это в последний учебный день.
Проснулся я рано, сел на велосипед и покатил в школу кружной дорогой: решил на поля посмотреть. Только переехал мостик через Шешму, на траве свежий след увидел: кто-то на мотоцикле катил. Подумал, что рыбаки из города, весной они часто сетками по омутам шастают. Поехал по следу и скоро на краю озимого поля увидел знакомый «Урал», а за ним спиной ко мне стоял бригадир Телегин.
Было в его спине что-то не похожее на Телегина. Как будто потерял что и не может вспомнить, где и когда.
Я остановился сзади и тихо сказал:
— Здравствуйте, товарищ Телегин.
Он обернулся, поглядел на меня рассеянно и говорит:
— Здравствуй, товарищ Стрельцов, — и руку подал, крепкую, как железо.
Мои пальцы так и хрустнули. Я даже присел.
— Ну и жмёте вы!
— Привыкай, брат. Мужик крепким должен быть, никакой беде не поддаваться.
— А у вас беда?
— Беда, Стрельцов. Пропадает пшеница. Азота бы ей сейчас центнера три-четыре, а где взять? Дают с гулькин нос. А я не волшебник, не умею из ничего хлеб делать.
На мой взгляд, пшеница была как пшеница, ровная, зелёная, без проплешин, и я сказал:
— Пудов сто уродит.
— Сто пудов — это шестнадцать центнеров. Пустяк. «Мироновская» сорок должна давать.
— Ого!
— Что «ого»? Люди получают, а мы — хуже?
Я решил поделиться своими мыслями.
— Товарищ Телегин, может, у людей не ходят и не ездят по полям где попало? Я никак не могу понять, почему у нас такой… ну, беспорядок?
Он нахмурился и долго молчал. Потом спрашивает:
— Ты чего в такую рань катаешься?
— В объезд выехал.
— Ага, забота, значит, спать не даёт. Мне — тоже. Вот и ответ на вопрос. Понял?
Чего ж тут непонятного? Если бы у каждого была забота… А почему её нет?
Худо как-то на душе стало.
В школу я приехал злой. Тут ещё Башкин привязался, почему его не подождал. Привык, чтобы за ним заходили и с постели поднимали.
Потом на уроке русского языка гоняли меня по грамматике. Последний школьный день — это не занятия, а подчистки. У кого сомнительная оценка, того гоняют по всей программе. По мне было сомнение между тройкой и четвёркой. Хотели вытянуть на четвёрку, а я не вытянул и ещё больше распсиховался.
В таком настроении и пошёл на комитет комсомола. Штаб патруля вызвали с отчётом. Мне — первое слово.
— Расскажи, Стрельцов, о проделанной работе.
Ничего не могу сказать, хоть убейте. Заскочило что-то в голове, ни взад ни вперёд. Танька шепчет:
— Щиты на тропинках ставили… Объезды делали…
Ну чего подсказывает, без неё не знаю, что ли? «Щиты»… Доски зря портили. Ноль внимания на них.
— Что же ты, Стрельцов? — спрашивает Анна Васильевна. — Боевой парень — и растерялся.