Алтарь эго
Шрифт:
Часто перед приходом прислуги некоторые домохозяйки занимаются уборкой, вот и я решила перед тем, как худеть основательно, похудеть хоть немного.
К тому же я подумала, что упражнения поубавят мой любовный пыл. Спортзал при Молодежной христианской организации в Центральном Лондоне – настоящий рай для тренировок. Все мужчины там – голубые. Поэтому необязательно каждый раз делать эпиляцию, к тому же поблизости нет конкуренток, которые бы напяливали обтягивающее спортивное трико гармонирующих цветов… по крайней мере среди девушек.
Я прижалась носом к запотевшему стеклу, рассматривая дорожки бассейна в поисках лимонно-зеленой шапочки Кейт… Сердце на секунду остановилось, когда я вдруг увидела Закери Феникса Берна.
В воде он сливался с черными плавками «Спидо» и выглядел как обнаженный Давид Микеланджело, только без голубиного дерьма на голове. Я подумала о том, что Джулиан ненавидит плавание. «Меня не интересуют занятия, во время которых большую часть времени надо не дышать», – говорит он. А Закери изгибался в воде так мягко, так грациозно.
Я решила отказаться от бассейна и пойти на групповые занятия. Я прыгала, задыхаясь, словно астматичка, и тут он материализовался словно по мановению волшебной палочки, свободно отжимаясь от скамейки. Танец живота, дзюдо для начинающих, аэробика – неважно, какие занятия я посещала, он тут же магическим образом объявлялся поблизости во всей своей сексуальности, готовый к наступлению.
– Почему, как я ни приду в спортзал, ты всегда тут как тут? – решила я наконец заметить его присутствие; мой голос был пропитан сарказмом. – Ты что, живешь здесь, что ли?
О нет. Вот опять. Этот взгляд. Прядь черных волос спадала на один глаз, делая его похожим на пирата. Благодаря своему уличному виду, он резко выделялся на фоне остальных. В нем действительно было что-то опасное и жутко интригующее.
Обычно при одной мысли о пробежках меня прошибает пот, но, поскольку в спортзале меня неотступно преследовал Закери, я с большой неохотой перешла на пробежки по Гайд-парку после работы. Учащенно дыша, я бежала мимо Кенсингтонского дворца, огибала Круглый пруд, тащила свои изношенные кости вдоль Роттен-роу до Уголка ораторов. Однажды вечером в полуразобранном состоянии я лежала на траве у озера Серпентайн, моля о смерти, и тогда хляби небесные разверзлись и на землю обрушился дождь. Проклиная все на свете, я заползла под дерево. На этот раз появление Закери вызвало во мне радость.
– Надеюсь, ты на машине?
– Не-а. – Он присел на корточки возле меня.
– А как ты сюда добрался?
– Автостопом.
– Автостопом?!
– Да, ну, знаешь, это то же самое, что идти, только сидя.
Сумничал.
– Я выложил такую кучу бабок за тот чертов автограф, что теперь даже не могу позволить себе метро. Пришлось вычислить этого парня Пинчона через Интернет. Знаешь, в государственной базе данных, там, где водительские права,
Я выхватила у него сигарету. Вот так я забочусь о собственном здоровье.
– Как продвигается дело? – начала я светскую беседу.
– Какие-то сукины дети под названием «Комиссия по стандартам радиовещания», мать их в задницу, говорят, что у меня слишком грубые песни, чтобы крутить их в эфире.
– Вот нахалы-твари, – беспечно трепалась я. – Так скажи мне, ты из тех исполнителей, которых критики обливают дерьмом, или… Ну какую музыку ты все-таки играешь?
– Есть только два вида музыки: хорошая и плохая. Если я не поднимусь на рэпе дома в Америке, то перейду на ретро-рок с элементами соула.
– А что твоя мама думает о непристойных текстах, которые ты сочиняешь? – спросила я, стараясь отойти от рок-н-ролльного эсперанто.
– Мама умерла, когда мне было десять. От передозировки.
Мой интерес к нему возрос в миллион раз. Но я не собиралась говорить, как мне его жаль.
– Так вот откуда твоя целеустремленность?
– Не-а… Но это помогает мне: легче добиваться женщин. – Он широко и дерзко улыбнулся. Когда он так улыбается, впору надевать солнцезащитные очки. – Они сразу жалеют меня, понима'шь?
Я с недоверием покачала головой.
– Трудности укрепляют характер, – сдержанно сказала я, поджав губы. – Но для начала характер нужно иметь.
– Моя семья выучила меня всему, чт' я умею. Я видел, как бабушка воровала для меня сласти. Папаша быстро дал деру. Так что я вырос, чтоб' бороться, воровать и выживать, ничего общего с уютным семейным уголком. – Он закурил косяк.
Я посмотрела на серые облака, напоминающие разбухший кочан цветной капусты. Внезапно нас залило бледным солнечным светом, словно в небе прорезали дырку. Душный жаркий воздух поднимался от земли, источая особый едкий запах.
– А ты? – Он предложил косяк мне.
Обычно я не курю траву. Она низводит мой сарказм до тупости. К тому же Джулиану это не нравится. Я взяла косяк, сама себе удивляясь, но еще удивительнее было, что я стала отвечать на его вопрос.
– Я ненавидела своих родителей. Бросила школу. Своим ходом путешествовала по Азии. Поднабралась опыта.
– Ты бросила школу? Отчего же ты го'оришь, как высший класс? Ты самая настоящая леди. Зна'шь, я не могу себе представить, как ты какаешь. Наверно, твои какашки – такие малюсенькие, изящные колбаски.
Да, этот мужчина – поэт! Я засмеялась вопреки себе.
– Потом, получив грант, поступила в школу искусств, – объясняла я. Хотя на самом деле меня облагородил Джулиан.
– Вот я тоже хочу так. Поднабраться опыта. И, к'нечно, выступить в зале «Мэдисон-Сквер-Гарден» в Нью-Йорке.
Горизонт лихорадило. Пурпурные полосы исцарапали небо. Башня «Телекома» высилась за рядами деревьев, как декоративная палочка в экзотическом коктейле.
– Понимаешь, именно поэтому ты мне и нравишься. Ты знаешь все эти умные слова, и ты одна из самых сладких женщин, которым я имел удовольствие лизать в своей жизни.