Алмазный башмачок
Шрифт:
— Клянусь всем святым, — негромко проговорил он, — я сломлю вас, мадам. Укрощу, как своевольную кобылицу.
Распахнув полы ее бархатного халата, он пожирал глазами обнаженное тело, чье совершенство портили лишь следы его предыдущих обладании им.
Спустя час Михаэль вышел из ее комнаты. По дороге в гардеробную он довольно напевал себе под нос, к удивлению лакея, ждавшего его, чтобы уложить в постель. За время, проведенное у Корделии, он не снял с себя одежды, кроме той, что мешала осуществлению его целей, и теперь, все еще что-то мурлыкая, он позволил слуге раздеть себя и со всеми предосторожностями уложить
— Принеси коньяк и оставь меня.
Слуга повиновался, с поклоном пожелал спокойной ночи и беззвучно вышел из комнаты, благодаря Бога за то, что он больше в этот вечер не нужен князю. Вряд ли он смог бы еще раз вынести те ужасные крики, которые доносились из спальни княгини.
Михаэль осушил бокал одним большим глотком. Достав из кармана куртки ключ, который он автоматически переложил туда из костюма, князь подошел к сундуку, отомкнул его и достал дневник. Наполнив бокал, он стоя просмотрел последние записи. Отхлебнул коньяку и пожевал губами. Смакуя коньяк, он снова ощутил чувство тревоги. Неужели кто-то намеренно открыл замок вчерашним утром? Он не мог себе представить, что это вообще могло случиться. Во всяком случае, ни одна вещь в сундуке не была тронута. Невероятно, чтобы он оказался таким рассеянным, но этому могло быть только одно объяснение — накануне вечером он забыл закрыть замок. Скорее всего он чересчур спешил посетить жену.
Князь прошел в примыкающую к гардеробной спальню и положил дневник на секретер. Потом вернулся к сундуку и достал оттуда том за 1765 год. Перечитывая записи в нем, он все больше мрачнел и плотнее сжимал губы. Судя по записям, Эльвира с каждым днем хорошела, ее красота расцветала как роза. Не этой ли красоте обязан он тем, что превратился в рогоносца?
Захлопнув старый дневник, он снова осушил бокал. Поставил том на законное место в сундуке и вернулся к секретеру. Обмакнув перо в чернильницу, принялся тщательно описывать прошедший день. Написать было о чем, в том числе о церемонии бракосочетания, о словах и поступках членов королевской фамилии, о последующих празднествах. Лишь после этого он перешел к описанию того часа, который провел с женой.
Затем Михаэль аккуратно положил перо на письменный прибор и невидящим взглядом уставился на чернильницу.
Корделия явно выказывала все признаки того, что она становится столь же своевольной женой, как Эльвира. Что ж, с Эльвирой он потерпел поражение. Этой же он не позволит себя одурачить. Девчонку он в конце концов обломает.
Корделия лежала на кровати, свернувшись клубочком, тело ее конвульсивно сотрясалось, из горла вырывались судорожные всхлипы. На этот раз ей пришлось хуже… гораздо хуже, — чем обычно. Если бы он поступил с ней так в припадке ярости, то, наверное, ей было бы легче перенести такое. Но он унижал ее, причинял боль с холодной расчетливостью, низводя ее до положения животного, лишенного души и дара речи, стоящего не больше горсти песка.
Корделия знала, что в самые страшные моменты она кричала, хотя поклялась себе, что не раскроет губ. Теперь эта слабость наполняла ее презрением к себе. Возможно, она заслужила такое обхождение с собой. Даже поощрила его своим трусливым раболепием. Из глубины ее существа поднялась волна тошноты, и она со сдавленным стоном скатилась с кровати, едва успев добраться до ночной вазы. Она увидела себя как бы со стороны, скорчившуюся на полу,
Дрожащее, запуганное, избитое животное.
Но по мере того как желудок извергал свое содержимое, а холодный туман застилал взор, мозг ее просветлился. Странно, но рвота очистила ее как физически, так и духовно. Она неуверенно встала на ноги и оглянулась вокруг в поисках чего-нибудь, чтобы прикрыть свою наготу. Халат, который он сорвал с нее, лежал на полу. Она закуталась в него. Потом обвела взглядом темную комнату. Смутные очертания мебели проступали сквозь серый сумрак. Окно едва обрисовывалось темным квадратом, но за ним уже различались первые признаки рассвета.
Спать она не могла, как не могла заставить себя снова лечь в, эту постель. Где же Матильда? Только она может ее утешить. Так упавший ребенок инстинктивно ищет мать.
Без какого-нибудь определенного намерения она вышла из спальни, миновала салон и выскользнула в коридор. Свечи в настенных бра освещали безлюдное пространство, и, когда дверь их апартаментов закрылась за ней, она испытала громадное облегчение. Она была свободна. Вырвалась на волю из душной темноты своей тюрьмы. Куда теперь направиться и что делать — об этом не хотелось даже думать. Застонав от боли в изломанном теле, она забралась на широкий подоконник окна, выходящего во внутренний дворик, поудобнее завернулась в халат, опустила голову на согнутые колени и принялась ждать утра. Ждать Матильду.
Лео вышел из-за карточного стола, когда небо окрасилось первыми лучами солнца. Он заметно покачивался от солидной дозы коньяка. Карты и коньяк в обществе друзей были для него единственным спасением от все возрастающего беспокойства, не дающего возможности заснуть. В глубине души он не мог отделить Корделию от Эльвиры. С обеими он был связан некими узами, идентичность которых не мог до сих пор объяснить самому себе. Эльвира была его сестрой, его близнецом. Он самозабвенно любил ее. Он считал себя ответственным за ее благополучие. И теперь его постоянно мучила мысль, что он, возможно, не смог обеспечить ей это благополучие.
Что касается Корделии, чья жизнь случайно на несколько недель пересеклась с его жизнью… Он страстно желал ее, если быть искренним до конца. Но одной только плотской страстью и ответственностью за юную женщину отнюдь не исчерпывались те чувства, которые он питал к Корделии.
Эти смутные думы продолжали роиться в его отуманенной винными парами голове, когда он шел в свою тесную комнату наверху лестницы в северном крыле замка. По какому-то необъяснимому капризу он слегка отклонился от своего пути и поднялся по боковой лестнице, которая выходила в коридор, ведущий к апартаментам князей Саксонских. Чем ближе подходил он к этой двери, тем все большее беспокойство овладевало им. Словно какие-то отвратительные миазмы, исходящие оттуда, растекались по натертому мрамору коридора.
Он миновал двойные двери их апартаментов. Потом, недоуменно дернув плечом, повернулся и направился назад тем же путем, которым пришел сюда. И вдруг резко остановился. Затем сделал несколько осторожных шагов. На широком подоконнике Лео увидел скорчившуюся фигурку. Она была совершенно неподвижна, и он с первого взгляда ее даже не заметил.
Блестящая волна иссиня-черных волос струилась у нее по спине. Лицо было повернуто к окну, голова покоилась на коленях.
— Корделия, — тихо произнес он, опуская ладонь на ее плечо.