Альфа и омега

Кригер Борис

Они проговорили несколько часов. На следующий день она принесла нужную книгу, и он долго и восторженно благодарил Миру. Так завязалась дружба, постепенно перешедшая в нечто большее... Старенький диванчик за стеллажами книг стал хранителем их странной, испепеленной усталостью жизни близости.

Упругие путы запоя обвили Николая, словно удавы, ставшие модными

обитателями даже некоторых коммунальных жилищ, заменив безобидных, тривиальных кошечек и болонок. Его комната в родительской квартире осталась той же, ничего не изменилось за два десятка лет: потертый письменный стол, огромный тяжелый шкаф темного коричневого цвета, расшатавшаяся кровать. Эти вещи были знакомы ему с незапамятного детства. Вернувшись после встречи с Мирой с непочатым ящиком водки, он сразу же заперся и практически не выходил, грубо крича на родителей и отгоняя их от себя.

Он пил до тех пор, пока не начинал блевать. Потом он пил еще и еще. Постепенно водка залила все, что можно залить, и притупила то, что еще хоть как-то могло ранить...

Мать то ругалась, то тихонько плакала под дверью, отец хмуро молчал. Неожиданно подступил май. И однажды, когда теплый порыв ветра ворвался в пропахшую табачным дымом и перегаром комнату, Николай, хотя и был весьма пьян, неожиданно пошел в ванную комнату и привел себя в порядок. На стене висело то же самое зеркало, щербины в котором были знакомы ему лучше, чем очертания континентов на географической карте. Он с трудом вымылся, побрился, надел чистое.

– Мам... – спросил он рассеянно, не глядя на заплаканную мать, с удивлением взиравшую на преобразившуюся внешность сына. – У вас Первомай все еще празднуют?

– Да кто как, – растерялась мать. – А ты что же, на демонстрацию собрался?

– Нет, просто поздравить кое-кого надобно... – у него заплетался язык.

– Куда ж ты такой бухой пойдешь?

– А что? Я вполне... ничего! – Николай пригладил оставшиеся от былой пышной шевелюры волосы на затылке. – Совсем постарел я... – вздохнул он.

За дверью слышались голоса и звон посуды. Видимо, за столом собралась компания. Он решительно позвонил.

– Ничего, это даже хорошо, что все в сборе.

Дверь открыла незнакомая девушка.

– Ой, а вы к кому? – спросила она.

– Кажется, у Миры был сын...

– Я его невеста...

– Я так и подумал... А где Мира?

– Проходите...

Он сразу же встретился глазами с Мирой. По левую руку от нее сидел грузный мужчина с хмурой внешностью. «Муж» – с отвращением подумал Николай. По правую руку – худой, буквально скелет, человек с глубоко запавшими глазами... «Любовник» – еще с большим отвращением решил он.

Спиной к нему сидел молодой человек, который удивленно обернулся и посмотрел на гостя. Он был поразительно похож на Миру. «Сын» – почему-то тоже с отвращением подумал Николай.

– Вот и хорошо, что все в сборе! – наигранно-весело заорал он. – С праздником, дорогие товарищи!

– Мужик, ты кто? – недружелюбно поинтересовался Мирин сын.

– Я? Я... – он посмотрел на Миру.

Она молчала.

– Я – человек, который всю жизнь любил твою мать... А она променяла меня на твоего отца и на этого вот доходягу...

Юноша с воинственным видом

поднялся из-за стола. Он был выше Николая и шире в плечах.

– Сядь, – твердым голосом сказала Мира. – Хорошо, что пришел, – она ласково взяла Николая за руку. – Садись... Познакомьтесь. Это – Николай, мой давний знакомый. Учились вместе на первом курсе универа.

– Милый, где тебя носило? – прорычал муж.

– Посмотрите на себя... Посмотрите на вашу ублюдочную страну! – вдруг взвился Николай. – Как вы живете? В полуразрушенных домах, с подъездами, пропахшими мочой? В клетушках квартир с облупившейся штукатуркой и обвисшей проводкой? Чем вы так гордитесь? Душа у вас загадочная... Да нет у вас никакой души. Нет и не было. А была бы, вы бы всю ее водкой вытравили... Мира! У тебя нет будущего среди этих людей... Поедем со мной...

– Прекрати! – заплакала Мира.

– А ты? – он ткнул пальцем в сторону худосочного. – Ну ладно, муж уже двадцать лет как объелся груш... А ты, сморчок недоношенный... Это ты занял место, которое подле нее не пусто?

Тощий опустил глаза в тарелку.

– Что вы можете ей дать, кроме засранной вдрызг жизни? Отпустите ее... Зачем она вам? Эта женщина – космос... Нет, она больше чем космос... Вы найдете себе новых проституток и поломоек. Я каждому из вас дам по миллиону, нет, по десять миллионов долларов! Отпустите ее! Я не могу без нее жить... Она гниет с вами в этом смраде, в этой ядовитой пошлости...

– Пойдем потолкуем... – внятно сказал муж и стал выталкивать скандалиста на лестничную клетку. – Достала ты меня со своими интеллигентскими разборками... – грубо прикрикнул он на попытавшуюся вмешаться Миру. – Тоже мне, блядь с философским уклоном! Анна Лохматова недотраханная...

– Как ты смеешь ее оскорблять? – Николая душила ярость.

– А ты, писатель гребаный... – муж захлопнул за собой дверь. – Думаешь, почему она к тебе тогда не уехала? Потому что я твое письмо прочел и уничтожил. «Мирчонок...» не про твою сучью морду честь...

– Я тебя убью! – заорал Николай, бросился на мужа с кулаками, но внезапно словно натолкнулся на непреодолимое препятствие, расколовшее его нос пополам. Потом стены подъезда закачались и унеслись куда-то в сторону. Оглушительный удар затылком об пол довершил начатое...

«Ну вот и все, – он внезапно успокоился. – Так даже лучше... Эта жизнь не стоила того, чтобы ее жить...» Его глаза залило кровью, и красные поля внезапно превратились в махровую черноту. Вокруг его головы медленно расползалось кровавое пятно.

Выскочившая на площадку Мира, увидев распростертого Николая, забилась в истерике и принялась колотить мужа кулачками в грудь.

– Ты его убил!

На лестничную клетку высыпали гости. Муж самодовольно вытирал кулак о свою светлую праздничную рубашку.

– Я думаю, жить будет, паскуда... Я просто дал ему в нос, причем, прошу заметить, он первый полез.

– Немедленно нужно «скорую», в больницу! – закричала Мира, заметив, что Николай пошевелился.

– Не нужно... – рассудительно сказала невеста сына. – В больнице начнут выяснять, что да как, сообщат в милицию...