Алёнкины горизонты
Шрифт:
Распутную? Вот же… В душе у меня поднялся протест. Это граф, верно, чтобы оправдаться за моё убийство, очернил меня перед лицом людей и истории. Негодяй! Подлец! Пёс смердящий! Ну, если мне доведётся ещё раз там побывать, поднимутся у него в глазах кровавые мальчики!
Но я тут же спохватилась: тьфу, тьфу, тьфу. Бес с ним, с этим старцем озабоченным. Пусть говорит, что хочет, а назад я не вернусь. Хватит, набродилась по прошлому.
Меж тем Лидия Фёдоровна пробралась в хвост колонны и затрясла пальцем на мою симпатичную парочку.
– Солнцева, ты опять в Пузатикова вцепилась? А ну отпусти его немедленно!
Парочка никак не
– Мама?.. Папа?..
Я едва не присела. Так вот почему они мне так симпатичны! Я пригляделась к ним получше. Мама выглядела девочкой вамп: жёсткий взгляд, носик вздёрнут, косички в разные стороны. Подойдёшь – укусит. Папа, разумеется, конченый ботаник. Но они настолько дополняли друг друга… Впрочем, они и сейчас дополняют.
– Я кому сказала? Солнцева?
– Лидия Фёдоровна, – насупила бровки мама, – ну что вы в самом деле? Никто кроме вас к нам не придирается.
– Дерзишь? Опять дерзишь? Завтра придёшь с родителями!
– Хорошо, Лидия Фёдоровна, но папа в командировке, а мама работает во вторую смену, она не сможет. Могу привести бабушку.
– Что мне твоя бабушка, она глухая!
– Ну извините, Лидия Фёдоровна, другой всё равно нет. А дедушка сказал, что если вы ещё раз его вызовете, то он сделает с вами то, что Сталин с Гитлером не делал. Вам это надо?
Мне очень хотелось узнать чего же такого Иосиф Виссарионыч не делал с Гитлером, но Лидия Фёдоровна этого знать не пожелала. Она зашипела ошпаренным гусем и снова начала грозить пальцем.
– Попомни мои слова, Солнцева: вырастешь – сядешь в тюрьму.
Слова Лидии Фёдоровны сбылись наполовину. Мама выросла, но сажает в тюрьму других, потому что моя мама следователь прокуратуры. Когда вернусь в свой век, непременно спрошу, что сталось с этой черепашкой Лидой.
Колонна двинулась дальше, а мама и папа пошептались и, вдруг резко развернувшись, побежали в обратном направлении. Мама при этом слегка задела меня локотком и бросила мимоходом: простите! А я задохнулась. Мамочка моя, мамочка… Но вздыхать времени не было. Я подхватила подол и побежала следом.
Добежав до площади, мама и папа перешли на шаг и, уже не торопясь, свернули на улицу Минина. Я старалась держаться на расстоянии, чтоб ненароком не попасть им на глаза. Некоторые прохожие оглядывались на меня, показывали пальцами, строили рожи, но большинство делали вид, что всё в порядке, что по улицам постоянно ходят люди, одетые по моде начала девятнадцатого века. Я не обращала на прохожих внимания, я следила за родителями. Они шли впереди меня шагах в шести-семи и были заняты только собой – болтали непринуждённо, смеялись. Один раз остановились возле тележки с мороженым, купили два фруктовых пломбира – десять копеек за стаканчик! – и пошли дальше.
Улица привела нас, как это ни странно, к моему институту. Хотя почему странно? Она всегда к нему приводит, если идти по ней со стороны Кремля. Центральный подъезд ещё не был отделан под мрамор, но абитуриентов толпилось возле него так же много, как и сейчас. Они считывали с вывешенных на стене экзаменационных бланков фамилии счастливчиков, пропущенных во второй тур. Одни подходили, другие отходили, плакали, радовались, и только краснощёкий очкарик в мятом синем костюмчике стоял, будто приклеенный, возле крыльца. Он был поразительно похож на моего декана, только лет эдак на тридцать-сорок симпатичнее.
К моему удивлению мама с папой направились именно
– Вы чего здесь делаете? – без слов приветствий набросился на них декан.
– Гуляем, – пожала плечиками мама. – Хочешь мороженного? Лизни два раза.
– А где должны быть?
– Да ладно тебе, Вась.
Твою инвалидную команду! Они знакомы! Интересно, а если я к нему подойду как-нибудь и скажу, да ладно тебе, Вась? Долго я после этого в институте продержусь?
Из дальнейшего разговора я поняла, что мой декан сосед мамы и что, несмотря на его недружелюбный напор, они очень большие друзья. Мама с папой как раз и пришли поддержать его на экзаменах. Декан с детства был большим поклонником хоккея и мечтал стать учителем физкультуры. Но в виду слабого здоровья в институт физкультуры и спорта его не взяли и тогда он подал документы в ин-яз. Бомба, а не информация! Теперь мне до самого выпуска экзамены можно не сдавать.
– Слушай, Солнышко, – декан сдался перед маминым обаянием; морщинки на лбу разгладились, интонации в голосе потеплели, – ты глянь, есть в списках моя фамилия? У тебя рука лёгкая, а я боюсь.
– Для тебя, Вась, я там сама твою фамилию нарисую.
Мама бесцеремонно раздвинула толпу абитуриентов, подошла к доске объявлений, приподнялась на цыпочки и несколько минут водила пальчиком по строчкам. Потом постояла, покачалась на пяточках, оглянулась, вздохнула, снова уставилась в список. Мне показалось, она специально не торопиться, специально испытывает терпение декана, чтоб тот помучился. И она своего добилась. Декан потел, краснел и вздыхал. Папа рассказывал ему что-то о разгроме немцев на Чудском озере, затем плавно перешёл к Куликовской битве, от неё к Сталинграду и Курску, одним словом, мягко настраивал на победу.
Наконец, мама вернулась. Личико грустное, в самый раз такое, чтоб дурные новости сообщать. Но я-то точно знаю, что декан стал деканом нашего института. Это что получается, он даже не с первого раза поступил? Так я теперь не то что экзамены сдавать не стану, он сам их за меня сдаст!
Однако мечтам моим осуществиться было не дано. Мама засияла и захлопала в ладошки.
– Всё хорошо, Васечка, ты в списке!
– Солнцева, ты чёрт в юбке! – в сердцах воскликнул декан. – Я чуть не умер. Я переживаю, а ты… Отшлёпать бы тебя!
Он попытался схватить маму за руку, та засмеялась, и отпрыгнула на дорогу прямо под колёса огромного троллейбуса. Я среагировала мгновенно: выскочила, толкнула маму на тротуар в папины объятья, но сама вернуться не успела…
***
Каждая смерть, как очередной горизонт; взрыв, толчок – и ощущение, будто стою я во чистом полюшке, приложив ладонь к глазам, смотрю вдаль на зыбкую полоску между землёй и небом, и пытаюсь этим насладиться. Мелкие радужные капельки снуют между Явью и Навью, пританцовывают, образуют хоровод и затаскивают в себя все наши горести и боли, дабы освободить души человеческие для новых чувств. Красивых чувств. Но мне это не приносит облегчения, потому что каждый раз случается глобальная невезуха. Я проношусь мимо хоровода и оказываюсь у разбитого корыта. И всё, что мне достаётся, – смотреть на горизонт, и ничего более, и хочется воскликнуть в гневе: Господи, да как же так! Но не восклицаю, ибо Бога проще всего обвинить в несправедливости. А идти путём им осмысленным не хватает ни сил, ни желания, ни смелости.