Алёнкины горизонты
Шрифт:
Но это отдельная история. Пока я тягала шампусик и закусывала его виноградиком, у меня возникла интересная теория. К буфету периодически подходили мужчины, и каждый считал своим долгом сделать мне комплимент и непристойное предложение. Видимо, красивые полупьяные девушки и в девятнадцатом веке считались доступными. Кто-то делал это более откровенно, кто-то менее, но все отходили разочарованные. Однако отходили недалеко, я так поняла, хотели порадовать уязвлённую душу новыми отказниками, и каждого такого отказника они встречали аплодисментами. Собралась их уже порядочная толпа. Так вот о теории. Всякий раз, когда мне предстояло смертельное перемещение, вокруг меня собирались
Ко мне подобрался очередной претендент на разочарование. Я признала в нём юного Александра. Открытое лицо, плутовской взгляд, кучерявая копна волос. Он принял любимую позу Огюста Родена и произнёс загадочным тоном:
– Когда я увидел вас днём, подумал – крестьянка. А теперь вижу, ошибался. Вы царица. Надо же какие метаморфозы способны претворять, казалось бы, обыкновенные кисейные занавески. Потанцуем?
Оркестр наигрывал что-то из Штрауса.
– Не люблю вальс.
– Кадриль?
– Что я вам, лошадь скаковая?
Он призадумался.
– Интересный образ. Никогда не думал, что женщина танцующая кадриль может походить на скаковую лошадь. Отрадно. А тёплый дружеский разговор где-нибудь в укромном месте?
Сначала я хотела послать его к остальным. Какие же они предсказуемые! Но то ли шампанское в голову ударило, то ли мальчик этот меня чем-то зацепил, но я вдруг сказала:
– А пойдём.
Он такого ответа не ждал. Не ждали его и окружающие. Толпа вокруг неодобрительно загудела, но я потрясла пальцем.
– Господа! Господа! Ну что вы в самом деле… – опьянение всё более охватывало меня, язык заплетался; я икнула, прикрыла рот ладошкой. Не слишком ли я перебрала? – Господа, что за недовольные выкрики? Вы тоже можете пойти с нами. Приглашаю всех. Только возьмите что-нибудь выпить и закусить.
Вечер начинал мне нравиться. Огоньки свечей взялись отдавать лазоревым, оркестр бил уже не по ушам, а по душе. Хотелось петь. Со слухом и голосом, надо сказать, у меня всегда было чуть лучше, чем с историей. У нас в институте даже кружок музыкальный есть, где мы поём иностранные песни, и я в этом кружке солирую, поэтому я выдала от начала и до конца песенку из репертуара Мирей Матье про детский каприз:
Pardonne-moi ce caprice d’enfant
Pardonne-moi, reviens moi comme avant
Je t’aime trop
et je ne peux pas vivre sans toi
Pardonne-moi ce caprice d’enfant
Pardonne-moi, reviens moi comme avant
Je t’aime trop
et je ne peux pas vivre sans toi
Песня не произвела на них впечатления. Вроде бы они мне похлопали, но лица были кислые. Увы, но современное искусство наши предки понять пока не в силах. Ну и чёрт с ними. Мои лакеи собрали выпивку и еду и всем обществом мы выбрались на улицу.
Сначала мы хотели сесть где-нибудь на лужайке, но лошади так загадили округу, что о лужайках никакой речи быть не могло. Рядом находился всход на кремлёвскую стену. Деревянная скрипучая лестница привела
– Mademoiselle, mademoiselle! Qu'est ce que cela signifie? (Мадмуазель, мадмуазель! Что сие значит?)
В чувство меня привёл голос графа. Михаил Юрьевич стоял с растерянным видом, переводил взгляд с одного лица на другое и морщил лоб. Но вот в его глазах сложилось понимание, ноздри раздулись, а губы исказила судорога.
– Про-о-очь! – заорал он. – Все про-о-очь!
Связываться с влиятельным человеком не захотел ни кто. Первым ретировался Александр. Он пробормотал какое-то оправдание и растворился в темноте наступающей ночи, будто и не бывало его никогда. Следом потянулись остальные. Только что мне в уши шептали слова любви, и вот вам пожалуйста – минуту спустя в галерее остались только мы с графом.
Я почувствовала себя, мягко говоря, неуютно. Внутри что-то скреблось и жалобно мяукало. Я понимала, что что-то сделала не так, и даже понимала, что именно не так, но соглашаться с этим не желала. Я свободная девушка, не глупая, права свои знаю. Так чего мне бояться?
– Всё же для вас, голубушка, всё для вас… – зашептал граф.
Он шёл на меня, выпучив глаза, и под его напором я начала отступать. Я прижалась к крепостному зубцу, потом поднялась на подоконник. За спиной у меня разверзлась пропасть. Я почувствовала холод и страх, а граф продолжал наступать.
– Как же так, как же так, – повторял он. – Я всё для вас, всё. Что угодно, только бы вы были счастливы. Ничего себе, только вам, вам…
В его речах слышалась мольба.
– Прелесть моя, одно ваше слово – и мы навеки вместе! Скажите "да", скажите! Я брошу жену, брошу службу. Мы уедем… Куда вы хотите? Париж, Мальта, Венеция – всё к вашим ногам!
Я покачала головой. Нет, нет, не возможно! Граф хоть и богатый, и влиятельный, но душа к нему пустая – молчит. Это Илонка перед денежным блеском мозгами плывёт, а я не могу. Не получается. И если честно, то самое доброе, что случилось в моей жизни до сегодняшнего дня – это Серёжка Лунин. Господи… Нет в нём ничего: ни капиталов, ни обложки, но сейчас я почему-то вспомнила именно о нём, и подумала: надо было в пиццерию идти…
– Скажите "да"!
Граф уже не молил – орал, и я ответила просто:
– Никогда.
Он переменился в лице и прохрипел сквозь зубы:
– Так не доставайся же ты…
Окончание фразы я не расслышала, граф толкнул меня и, взмахнув руками в бесплодной попытке устоять, я полетела вниз.
***
Я закрыла лицо ладонями и затаила дыхание в ожидании удара. Господи, господи, господи, господи… Но удара не последовало, и в какой-то момент я поняла, что стою на земле. Только пятки почему-то горят и в животе покалывает. Телепортировалась.