Александр Солоник: киллер мафии
Шрифт:
– От судьбы не уйдешь, – вздохнул Саша. – Ладно, что там еще?..
Вернувшись в камеру, Солоник немного погрустнел. Он знал: их, посланцев «истинных хозяев», можно ожидать со дня на день, с минуты на минуту.
Впрочем, он знал и другое: любой минус при грамотном подходе к вопросу можно поменять на плюс – так негатив при печати фотоснимков становится позитивом. И уж если о нем пишут газеты, если его показывают по телевизору…
Кто сказал, что это минус?
Кто сказал, что за этим последует приговор?
Они зашли на
Драться глупо и бессмысленно: пустая потеря сил. Кричать – тем более: неспроста ведь дверь оказалась незапертой…
– Ну, давай, собирайся, – процедил один из атлетов, – на стрелку тебя зовут…
Обитатель камеры подчеркнуто неторопливо поднялся, натянул кроссовки, отхлебнул давно остывшего чая. Главное – не суетиться, держать себя с достоинством. Пусть «шестерки» видят это; другого сейчас вроде бы и не дано…
В ярко освещенном, пустынном коридоре ни одного «рекса». Что ж, все правильно, на воле закон ментовской, «за решками, за заборами» – воровской. А ночью тюрьма принадлежит блатным; даже бывший спецкорпус некогда всесильного КГБ.
Миновали коридор, спустились на один этаж, прошли его почти весь до конца и остановились перед металлической дверью «хаты». Один из атлетов, осторожно обогнув Сашу, приоткрыл дверь:
– Проходи.
Солоник шагнул вовнутрь. В тусклом свете он различил фигуры двух человек – молодого, с перебитым носом и сонным выражением лица, и второго – постарше, с залысинами и набрякшими мешками под маленькими, глубоко посаженными глазками.
– Проходи, братан, – кивнул обладатель перебитого носа, – проходи, присаживайся…
Гадать не приходилось: это были воры в законе – те самые «истинные хозяева» тюрьмы, о которых и намекал ему режимный опер.
Саша послушно опустился на шконку.
– Ну, как тебе тут? – продолжал молодой, сонно глядя на вошедшего.
– Нормально, – обтекаемо ответил Солоник.
– Может, жалобы есть? Может быть, не устраивает что? Ты не менжуйся, говори, у нас тут не ГУИН и не прокуратура.
– Да нет, нормально все.
– Может, претензии к кому имеешь?
– Не имею.
– Зато к тебе имеют, – неожиданно вступил в разговор его напарник, и огромные мешки под его глазами, казалось, набухли еще больше. – Параша о тебе по Москве давно уже пошла. И пишут, и говорят о тебе много всякого. Да и ты вроде мусорам во всем признался. Правильно я говорю или что путаю?
Солоник кивнул.
– Правильно.
– Вот видишь, – голос возрастного законника звучал глухо и даже печально. – Значит, крови на тебе много. Людей зазря валил, и каких людей…
– По беспределу, получается, валил, – вставил молодой обитатель «хаты». – И мусора тебя на пленочку снимали, и сам ты признание подписал, груз на себя взвалил…
– А ты что, сам эту пленку видел? – удивился Саша.
– Видел, не видел… Это, брат, не твоя забота. Тут мы вопросы задаем.
– А
– Ну, допустим, после прессовки протокол подписал. Но ведь не в голову тебя ранило, чтобы столько на себя брать!
– От ментов, что я на рынке завалил, мне все одно не отвертеться. Свидетели, вещдоки, экспертиза. А это – конкретная «вышка». И тянуть с ней не стали бы. А так, если других на себя навесить, можно было бы пару лет протянуть. А там, гляди, смертную казнь отменят, что-нибудь да получится…
Законник с перебитым носом выразительно взглянул на соседа по «хате».
– Смотри-ка, как складно выходит… Хитро, а?
Тот согласно кивнул.
– Хитро, хитро… Пожалуй, даже слишком хитро. – Он обернулся к киллеру. – И что дальше думаешь?
– Сейчас другие за меня думают.
– Тоже верно. Но жить-то хочется?
– Кому не хочется? Только кто меня об этом теперь спрашивать будет?
Тускло и холодно светила лампочка под потолком, и слова, скатываясь неторопливыми каплями, казалось, мгновенно леденели.
– Значит, хочешь… – пожевав губами, произнес пожилой. – Тоже правильно… А кенты наши, выходит, не хотели? Что тебе лично Калина такого сделал? Молчишь? Ты ведь его завалил?
– Вы мне все равно не верите, – угрюмо процедил Солоник.
– А ты честно расскажи обо всем. Облегчи душу, хоть на тот свет пойдешь со спокойной совестью… Тебе все равно не жить.
– И что я должен сказать?
– Сперва честно назови всех, кого валил, – насупился молодой.
– Ну хорошо, – Саша положил руки на колени, – всех, кого мне шьют, я и вальнул. До единого.
– По списку, что ли? И кто этот список тебе подсунул?
– По алфавиту…
– Ты что, б…ь, еще не понял, кто перед тобой? Не понял, что на правилку позвали?! – взорвался пожилой, приподнимаясь из-за стола.
Солоник поджал губы.
– Я догадливый.
– Мы тут все догадливые. А ты – фуфел, мусор поганый… Да от тебя до сих пор мусарней на километр разит! – Немного успокоившись, законник взглянул на допрашиваемого исподлобья и спросил: – Ну, так что скажешь?
– О ком?
– О тех, кого валил.
– Я еще не выучил список. Следак обещал через неделю нарисовать.
– Ты нам его через десять минут сам скажешь, – сквозь зубы процедил молодой.
– Да хоть через десять секунд! Ты только намекни, кого мне на себя брать, я и соглашусь. А ты своим «шестеркам» кивнешь – фас, рвите его на части… Только нехорошая тут картинка получается, – Солоник понял: сейчас самое время выложить на стол загодя заготовленный козырь – единственный в этой беседе. – Я следаку так и сказал: менты те на рынке – мои. Я их вальнул. Никак не отвертеться – «волыну» у меня забрали. А остальных на меня не вешайте. В беспамятстве подписал, не помню… Может, я, может, и не я. На меня и Отарика хотят повесить, и Сильвестра, которого в сентябре прошлого года взорвали, да много их… Листьева на днях кто-то завалил: удивительно, что еще на меня его не повесили, хотя я ведь в это время уже на шконках сидел.