Александр Блок
Шрифт:
Налицо то, что Николай Евреинов, современник Блока, называл «театрализацией» жизни. Момент игры уже в неузнанности, анонимности автора-героя. Секретность мужских похождений не только преследует утилитарную цель (скрыть от знакомых), но и дает участнику возможность побыть как бы не собой, сыграть пусть несложную, но роль. Что касается автора, то он только актерской ролью не довольствуется — он ощущает себя режиссером, создателем собственной «системы». «На три часа» — это еще и обычная продолжительность театрального спектакля.
Житейская реальность трансформируется в эстетическую условность, а затем вновь возвращается, но уже в возвышенном, очищенном виде, «…увы, я второй из тех,
Обратим внимание на то, что следует за данной историей в записи от 25 января: «Может быть, я лечу уже вниз. Моя жена не всегда уже имеет силу и волю сдержать меня или рассердиться на меня (жутко это записывать). Или это оттого, что на днях будет Ребенок и она ушла в думу о Нем?»
«Лечу вниз» — погружение в бездну, после чего неминуемо следует взлет. Такова энергетика таланта, ищущего в пороке не наслаждение, а способ выхода за пределы обыденности. Сакрализуется и ситуация ожидания Ребенка с большой буквы.
А далее следует лирический монолог, в котором раскрывается, так сказать, стратегия страсти. При всей эмоциональности это довольно четкая и логичная схема. Само слово «страсть» несколько раз меняет значение: любовное томление, взаимное телесное упоение, ощущение свободы, ощущение тоски и, наконец, особое творческое видение жизни. Ступени духовной лестницы
«Как редко дается большая страсть. Но когда приходит она — ничего после нес не остается, кроме всеобщей песни. Ноги, руки и все члены ноют и поют хвалебную песню. (Речь о гедонистическом упоении, доступном всякому. «Хвалебная песня» здесь — это еще не искусство, не поэзия, а чисто психологическая реакция. Восхождение описано далее. — В. И.)
Когда страсти долго нет (месяцами), ее место заступает поганая похоть, тяжелая мысль; потом “тоска на всю ночь” знаменует приближение. И совершенно неожиданно приходит ветер страсти. “Буря”. Не остается ничего — весь страсть, и “она” — вся страсть. Еще реже — страсть освободительная, ликование тела. Есть страсть — тоже буря, но в каком-то кольце тоски. Но есть страсть — освободительная буря, когда видишь весь мир с высокой горы. И мир тогда — мой. Радостно быть собственником в страсти — и невинно».
Таков один из парадоксов творческой натуры Блока — возможность духовного прыжка от страсти самой низкой к самой высокой, сугубо эстетической и в этом смысле «невинной».
Знакомство с Мартой, по-видимому, не ограничилось «тремя часами». Почти четыре года спустя, 15 декабря 1912 года, в дневнике появляется запись:
«Кое-что пьеса, вдохновение “вообще”. Цирк (звери Дурова). <…> У мамы. Вечером… Марта.
Что сейчас милая?» [4]
4
Блок А. А. Дневник / Подгот. текста, вступ. ст. и прим. А. Л. Гришунина. М., 1989. С. 162. В тексте дневника в седьмом томе восьмитомного собрания сочинений А. А Блока (М.; Л., 1963) упоминание о Марте публикатором Вл. Орловым почему-то устранено.
И здесь — шокирующее сближение «Марты» и «милой». И даже без той самозащитной аргументации, которая присутствует у Бодлера: «Проснулся, и к твоей печальной красоте / От этой — купленной — желанья полетели».
«Мужчина и блудница…» Воспользуемся для обозначения этой ситуации формулой самого Блока из стихотворения «Последний день». Анонимный мужчина встречается с анонимной, лично ему не предназначенной женщиной. Всякая
Как в стихотворении «Унижение», написанном в конце 1911 года. Кстати, одном из любимых произведений автора: в последний год жизни он неизменно читал его на публичных выступлениях. Стихотворение известное, его часто трактуют как «обличение» продажной любви, цитируя строки:
Разве дом этот — дом в самом деле? Разве так суждено меж людьми?Да, социальная нота здесь есть, вполне искренняя. Но мысль в стихотворении развивается не прямолинейно, а музыкально, и следующий вопрос уже не так риторичен:
Только губы с запекшейся кровью На иконе твоей золотой (Разве это мы звали любовью?) Преломились безумной чертой…Порок здесь образует сплав с мукой, со страданием. И в какой-то степени возможен ответ: да, и «это» тоже.
Завершается стихотворение отнюдь не моралистически:
Ты смела! так еще будь бесстрашней! Я — не муж, не жених твой, не друг! Так вонзай же, мой ангел вчерашний, В сердце — острый французский каблук!Боль, стыд, окрыляющее упоение — всё это вместе, нераздельно. Название «Унижение» внутренне полемично. Любовь проходит испытание унижением и остается любовью. Таков один из парадоксов человеческой природы.
Написанию этого стихотворения предшествуют два сюжета в дневнике Блока. Один (10 ноября 1911 года) — о встрече с «акробаткой» из «Варьетэ»: «Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках — какая-то сила и тайна. Часы с нею — мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок». Далее следует лирический монолог, своего рода стихотворение в прозе, завершающееся словами: «Жить на свете страшно и прекрасно».
И в эти же дни Блок в сходной стилистике беседует с двадцатилетней поклонницей Натальей Николаевной Скворцовой – москвичкой, приезжавшей в Петербург, чтобы встретиться с любимым поэтом, и вызвавшей его интерес. Некоторые письма ей так и остались в дневнике. 16 ноября Блок записывает: «Унижения не может быть. Влюбленность не унижает, но может уничтожить. Любовь не унижает, а освобождает…»
В сознании поэта сливаются воедино акробатка из Варьете и девушка из приличной семьи, возмечтавшая потом выйти за него замуж (она почему-то сомневалась в том, что Блок женат). Лирическое «ты» в «Унижении» – это не проститутка, это женщина как таковая. И в общей образно-поэтической системе Блока стерта граница между любовью чистой и любовью порочной. Как устранена и граница между «жизнью» и «творчеством». Уже и Муза, к которой он обращается в программном стихотворении 1912 года («Есть в напевах твоих сокровенных…»), вбирает в себя «ангела вчерашнего»: