Александр Блок
Шрифт:
Что все-таки было в Бад-Наугейме? Вчитаемся в цикл «Через двенадцать лет», отвлекаясь от музыки стиха и обращая внимание только на предметные лирические «улики».
«Голос вкрадчиво-протяжный», «сладко дышат мне духи», «тонкие руки», «гортанные звуки», «синий плен очей», «твои, хохлушка, поцелуи», «раздушенный ваш платок» — ничего, что говорило бы об «отвращении», пусть даже «сладком». В облике женщины — ничего прозаического или надрывно-инфернального, в авторских эмоциях — никакой «амбивалентности», никакого раздвоения. Благодарная память. Облучение женственностью состоялось, и воздействие его было бесповоротным.
Может быть, стихи все-таки
Так начинается четвертое стихотворение цикла «Через двенадцать лет». Под ним проставлено: «Bad Nauheim 1897 — 1909» (а в рабочем экземпляре третьей книги стихотворений эти слова были вписаны под названием всего цикла). Время любви и время стиха не тождественны линейному житейскому времени. Стихотворение начинает слагаться с рождающей его эмоции — даже если адекватные слова и звуки придут много позже. А сердечные ощущения разных времен жизни в сознании поэта живут синхронно — независимо от срока давности. Двенадцать лет… Магическое число — знак не только протяженности, но и завершенности, полностью пройденного круга.
Последние три стихотворения цикла сложены в марте 1910 года в Петербурге. В них воспоминание переходит в прощание. Появляется строка «Синий призрак умершей любовницы…». До автора дошел слух о смерти Садовской. Но почему он так легко в него поверил? Может быть, ему нужен был сам знак смерти — для завершенности круга, для завершения цикла?
Тема, однако, не отпускает автора до сентября того же года, когда в записных книжках появляются черновые наброски стихотворения «Ночная песнь», которое потом получает название «Посещение». Оно написано на два голоса, первый из которых — женский. Умершая любовница подает голос из небытия:
Но читаю в испуганном взоре, Что ты помнишь и любишь меня.Наброски стихотворения связаны в рукописи с прозаической записью, вошедшей в тридцать первую записную книжку. Это своего рода новелла, где образ К. С. (Садовской) включен в сложную систему отношений. Вначале выстроен треугольник, напоминающий ситуацию Блока, его жены и Андрея Белого: «Ужасно сложное — в его жену влюблен человек гораздо более значительный, чем он. Они ссорятся, потом мирятся. Любовь. Перипетии любви».
«Он» — не совсем Блок. И кто знает, полагал ли он Андрея Белого в буквальном смысле «гораздо более значительным»? Перед нами как бы конспект большого вымышленного произведения — романа, драмы или повествовательной поэмы. Неожиданнее всего, что К. С. в этом «проекте» присоединяется в качестве четвертого элемента к легендарной триаде: «Но есть одна задняя мысль: он, „защитивший” жену и сам называющий ее „первой любовью”, всегдасмутно знает, что она — не первая любовь. Какая же была первая?»
Герой узнает о смерти К. С. и находит подтверждение сего факта в газете. Это уже литературный
Условная гибель автора. Прививка смерти себе самому. Чтобы герой сравнялся с героиней. Чтобы автор мог органично войти от лица женского и потустороннего:
Вот они — еще синие очи На моем постаревшем лице!«Посещение» заключается еще одним прощанием, теперь уже окончательным. «Второй голос» завершает свою «партию» словами:
Я не смею взглянуть в твои очи, Все, что было, — далеко оно. Долгих лет нескончаемой ночи Страшной памятью сердце полно.«Страшный» в языке Блока означает и притягательность. Память осталась навсегда, и в Бад-Наугейм продолжало тянуть. В 1915 году поехать туда помешает война, а шесть лет спустя… Да, промежуток между 1909 и 1921 годами тоже составляет двенадцать лет.
Снова вернемся в 1897 год… После встречи с Садовской не просто «начались стихи в изрядном количестве». Само поведение автора начинает подчиняться эстетической установке. В его письмах к возлюбленной искренность сочетается с театральной аффектацией. «Если бы я теперь приехал в Наугейм и Тебя бы не было там, я, наверное, не мог бы жить в этом месте. Я бы бросился в озеро или сделал бы что-нибудь в этом роде», — пишет он вскоре по возвращении с курорта. А когда начинаются тайные свидания в Петербурге, юноша переживает их с избыточным драматизмом.
«Может быть, Твое письмо поможет мне избавиться от эгоизма, и этим Ты спасешь меня от большого горя в жизни; а если Ты думаешь, что экзамены и пр. будут страдать от этого, то знай, что мне прежде всего нужна жизнь, а жизнь для всякого человека самое главное, поэтому я стремлюсь к Тебе и беру от Тебя все источники жизни, света и тепла», — читаем в одном из писем.
Идет игра в большую, «взрослую» жизнь. Игра не как обман и лицемерие, а как проба, эксперимент. Автор и тяготится своим — неизбежным для его возраста — эгоизмом и невольно подчиняется ему. В эмоциональном потоке сливаются в одно целое любимая женщина и жизнь как таковая.
Стихи, которые рождаются в это время, искренни, но не индивидуальны. В них не видны ни автор, ни его возлюбленная. Да и обстановка их встреч описана общими словами:
В сердце нашем огонь, в душах наших весна. Где-то скрипка рыдает в ночной тишине, Тихо плещется озеро, полное сна, Отражаются звезды в его глубине.(«Ночь на землю сошла. Мы с тобою одни…»)
«Мечты о страстях» — так в дневнике 1918 года автор определит содержание стихов года 1898-го. Чувства здесь пока не столько выражаются, сколько называются. Активно эксплуатируется традиционный лирический словарь: