Альбуций
Шрифт:
БОЛЬНЫЕ БЛИЗНЕЦЫ
GEMINI LANGUENTES
Заболевают двое маленьких близнецов. Час от часу им становится все хуже и хуже. Мать, бледная, растрепанная, рыдает в триклинии. Отец призывает множество врачей, одного за другим. Все домашние в отчаянии ждут решения участи детей. Наконец некий лекарь обещает спасти одного из близнецов на следующих условиях: а) пусть ему дозволят убить другого, вскрыть ему живот и осмотреть внутренности, б) пусть ему перед этой операцией заплатят 200000 сестерциев, выдав половину суммы произведениями искусства.
Отец соглашается. Врач вскрывает одного из младенцев
— Он убил.
— Но эта смерть спасла другую жизнь.
— Он отдал наследство своих предков знахарю за то, чтобы рассечь тело живого младенца. О мой погибший сын, ты блуждаешь ныне в царстве мертвых, призывая свою мать и сетуя на тех, кто подверг тебя надругательству, непростительному даже в глазах чудовищ и героев. Твои раны ждали моих губ, а меня не было рядом с тобою.
ДЯДЯ, ИЗГНАВШИЙ ПРИЕМНОГО СЫНА
PATRUUS ABDICANS
Дело происходит в Риме. Поссорились двое братьев, лет примерно пятидесяти от роду. Причина раздора осталась неизвестной, но само родство уже объясняет их взаимную ненависть. У одного из братьев был сын. Неожиданно дядя этого юноши разоряется после крушения своего корабля и впадает в нищету. Молодой человек дает ему деньги на пропитание. Позже он дарит ему ношеную тогу. Отец не разрешает ему помогать дяде, но юноша преступает этот запрет. Тогда отец выгоняет его из дома. Сын покоряется. Дядя усыновляет племянника. Одного из друзей дяди сбросила лошадь; он умирает, но перед тем завещает ему свое состояние. Теперь дядя богат и делится с племянником всем добром, полученным в наследство.
Зато родной отец юноши в результате упадка в делах ныне терпит нужду. От горя он забывает брить бороду, стричь волосы, свисающие космами на лицо. Его отвергнутый сын, невзирая на то что был в свое время изгнан отцом, доставляет ему пищу, приносит амфору с вином, запечатанную гипсом. Дядя приказывает ему не делать этого, но племянник преступает запрет. Тогда дядя обращается в суд, дабы отречься от приемного сына (вернув ему звание племянника).
Дядя:
— Твой отец первым запретил тебе кормить меня.
— Imitationem alienae culpae innocentiam vocas? (Повторять ошибку другого — это ли зовется невиновностью?)
Дядя:
— Ты признаешь того, кто изгнал тебя. Тем самым ты изгоняешь меня.
Племянник:
— Даже если ты выгонишь меня, я буду тебя кормить.
Дядя:
— Получив наследство, я прежде всего обрадовался тому, что смогу все оставить тебе и ничего не оставить ему. Ты лишил меня этой радости.
Племянник:
— У меня нет ни отца, ни дяди. Есть лишь двое мужчин, которые губят меня в своей обоюдной борьбе. Двое мужчин, которые проклинают меня, когда я подношу кусок к их старческим ртам.
Дядя:
— Я ненавижу тебя за то, что ты любишь этого бессердечного человека.
— Misericors sum. Non muto (Я милосердец и не могу измениться). Тебе не нравится во мне именно то, что нравилось вначале.
Галлион вкладывает в уста юноши следующие слова:
— Quid, si flere me vetes, cum vidi hominem calamitosum? (Как! Ты хочешь помешать мне плакать, когда я вижу обездоленного?) Affectus nostri in nos tra potestate non sunt (Но ведь наши чувства нам не подвластны).
Фраза, произнесенная Валлием Сириаком в своей декламации, заслужила горячее одобрение
— Vos, judices, audite quam valde eguerim: fratrem rogavi! (О судьи, узнайте же, сколь безгранично мое отчаяние: я обратился к брату моему!)
Латрон же завершил свой роман иначе:
— Parcite, quaeso, patres: praesentes habemus deos (Пощадите меня, отцы мои, умоляю вас: ведь всемогущие боги следят за людьми).
Я восхищаюсь фразой Галлиона: «Наши чувства нам не подвластны». В ней заключена вся трагедия жизни. Вот еще два отголоска житейских бурь, более драматичные, чем другие. Некая женщина убивает свою дочь, чтобы помешать ей выйти замуж за ее любовника. Мать говорит: «Morietur antequam nubat» (Скорее моя дочь умрет, нежели сочетается с ним браком). Задушив дочь подушкой, она восклицает, в оправдание себе: «Я могла бы восхвалять зятя, чье тело любила более всего на свете, но никогда не смогла бы делить его с родной дочерью». У Артюра де Гобино есть прелестная новелла на ту же тему, под названием «Аделаида».
Второй роман, в противоположность первому, рассказывает историю человека, который отдает свою молодую жену умирающему сыну от первого брака. Он входит в комнату юноши «stricto gladio» (с обнаженным мечом в руке) и спрашивает, что довело его до смерти.
— Я люблю женщину, на которой ты женился.
Отец приводит жену в спальню и, сорвав с нее тунику, укладывает к сыну в постель, под голубые одеяла.
ОТЕЦ, ОТОРВАННЫЙ ОТ МОГИЛЫ
PATER A SEPULCHRIS A LUXURIOSO RAPTUS 1
14
Отец, увлеченный гулякой прочь от могилы детей (лат.).
Этот сюжет удачнее всех разработал Квинт Атерий. Август плакал, слушая его декламацию. Императору так понравился этот роман, что он заставил автора прочесть его дважды.
Некий отец сидел у могилы, обливаясь горькими слезами. Он потерял троих детей. Это была их гробница. Он не мог противиться желанию каждый день приходить сюда.
Однажды к вечеру какой-то богатый гуляка силой увел его с могилы и велел доставить в носилках в сад неподалеку от кладбища. Приказав рабам крепко держать его, он взял ножницы, состриг этому человеку волосы, отросшие за время траура, и сорвал с него грязные разодранные одежды; затем его выкупали, облачили в льняную красно-желтую тогу и усадили за стол, накрытый для официального празднества, по правую руку от хозяина, который щедро накормил и напоил его, а затем развлек плясками танцовщиц и собственным пением.
По окончании пиршества, после ухода эдилов, на исходе ночи, отец сбросил новые одежды, покинул дом и отправился к судьям. Он затеял процесс против молодого патриция, обвинив его в оскорблении.
— Nunquam lacrimae supprimuntur imperio; immo etiam irritantur (Слезы по приказу не осушишь; напротив, запрещение плакать вызывает новые рыдания).
— Я только желал доставить ему хоть немного радости и усладить пищей его исхудавшее тело.
— Он насильно привел меня в такой вид, что я сгорал от стыда, сидя перед гостями. Он отпустил меня из дома в таком виде, что я сгорал от стыда, сидя перед могилой.