Альбуций
Шрифт:
— Иначе вы предпочли бы внешние войны гражданским, а гражданские — семейным, — говорит Вицерий.
— Нет, я не питаю никаких иллюзий.
Смолкнув, Альбуций знаком велит подавать еду. Он слегка мрачнеет. Говорит Полии:
— Что за скверное вино.
— Но я приказала налить из старых запечатанных амфор, — оправдывается Полия.
— Возьми справа, у входа, — со вздохом велит ей отец.
— Сейчас пошлю...
— Нет, сходи-ка сама, дочь моя.
Все приумолкли. Снаружи доносится птичий щебет.
— Вы слышите?
— Это воробей.
— Это дрозд.
— Это самка дрозда. — И он добавляет: — Nocte quomodo hostem civemque distinguam? (Как различить в ночной тьме врага и соотечественника?)
— Dissidemus quia nimium similes sumus (Раздоры происходят оттого, что мы слишком схожи),— отвечает Юний Галлион.
Вицерий говорит:
— Побежденным удается бежать, изгнанным — скрыться, потерпевшим кораблекрушение — спастись вплавь. Но никому еще не удалось уберечься от смерти.
— Так же как ни одной птице не уберечься от пения, — добавляет Альбуций.
— Твой сад полон дроздов. И эта новая скала в саду — прекрасна. Сад — это ведь тоже некий язык. И вот лукавые дрозды хитро подражают пению жаворонков и щебету ласточек.
— Сад не язык. А птичье пение не музыка. Дрозды, если их вспугнуть, издают звуки столь же скупые, сколь и чистые.
— И тогда из их горла льется торжествественная песнь.
А Квинт Атерий все твердил, обливаясь слезами:
— Ab armis ad arma discurritur (Повсюду войны сменяются войнами). Сыновья гибнут, а их отцы переживают детей.
— О войне скорее можно сказать то, что Вицерий говорил о вспугнутых дроздах: это желание убить или выжить столь же порочно, сколь скупо и чисто. Речь лишает нас всего и дарит все, что существует на свете. Война отнимает у нас общество немногих друзей. И мир от этого становится куда шире.
— То, что сказал Альбуций, звучит бессердечно, — замечает Атерий.
— Нет, просто вы меня не слушаете. Мир становится гораздо шире, а вместе с ним и свет сияет гораздо более ярко — хотя и тщетно.
— Это правда, — соглашается Квинт Атерий.
— Такое продолжение звучит вполне достойно. И все же я не понимаю, зачем ты высказываешь такие мысли, — говорит Юний Галлион.
— Я хочу сказать, что едва мы перестаем называть их имена, как безмолвие делается еще более безмолвным. Одна лишь маленькая дроздиха печально щебечет над мертвой цикадой.
— Мой сын мертв.
— Это не твой сын, это бело-коричневая самка дрозда.
— Оба моих сына мертвы.
— У меня и вовсе не было сыновей. А дочери мои, за неимением мужчин, остались бездетными. У меня не будет потомков.
— Небытие все же лучше, нежели зеленое яйцо с красными прожилками.
— Когда уж кончится война?
— Когда наконец уйдет Октавиан?
Юний Галлион знаком восстанавливает тишину и начинает
— Foeda beluarum magnitudo, immobile profiindum... (Ужасны чудища своей огромностью, недвижна бездна...)
— Когда же мы вновь обретем свободу? — вопросил Вицерий, встав и подойдя к чадящей жаровне.
— Мы не обретем свободу, — откликнулся Альбуций.
— Люди, утратившие свободу, защищают ее с меньшим пылом, нежели те, кто, вовсе не изведав свободы, стремится ее завоевать.
Квинт Атерий, утерев глаза полою тоги, сказал:
— Следует описать тем, кто будет жить после нас, всех людей, чьи страдания невозможно измерить, о множестве которых можно только скорбеть, но кто достоин порицания за то, что безропотно покорился своим угнетателям и не восстал, попав в рабство.
Вицерий поворошил угли короткой железной палочкой. Затем вернулся на ложе. И сказал:
— Цестий утверждает, будто Цицерон был неучем.
— Что за глупости, — бросил Квинт Атерий.
— Ешьте же. Берите пример с меня, — сказал Альбуций.
— У тебя есть руки, Альбуций?
— «Quid ridetis, inquam? Habeo manus!» (Что за шутки? Конечно, у меня есть руки), — процитировал Вицерий.
— Довольно вам насмехаться над успехами Альбуция.
— Этим занимается Цестий.
— Этим занимается Цезарь.
Юний встал. Он спросил Полию, куда положили его длинный галльский плащ. Альбуций Сил в свой черед осведомился у дочери, где его шляпа с тесемками: он хотел выйти под дождь, чтобы проводить друзей. Вицерий уходит первым; не дожидаясь остальных, он бегом покидает двор под мелким дождем. Они расстаются. Торопливо пересекают парк.
— Взгляните! — восклицает Альбуций.
— Еще одна дроздиха, она купается в дождевых каплях.
— А как вы распознаёте пол у дроздов?
— По половым признакам.
— Дрозд-самец черен как сажа, — разъясняет Альбуций. — У него желтый, загнутый книзу клюв. Он поет в сумерках.
— Вылитый Альбуций.
— Он поет в сумерках, раздувая грудку.
— Ну вылитый Альбуций.
— Оставьте меня в покое. Он раздувает грудку в ночном сумраке, когда тени становятся длиннее и гуще. С виртуозным мастерством и идеальной чистотой он воспевает червяков и ягоды.
— Ну вылитый Альбуций.
— Он с подлинной страстью исполняет песни, посвященные плодовитости и будущему. Зато самка дрозда — маленькая, коричневая, а грудка у нее бежевая с коричневыми пятнышками.
— Вылитая жирафа.
— Мне кажется, что и у моей супруги тоже бежевая грудь с коричневыми пятнами.
— Да помолчите же! Дроздихи поют хуже самцов. Обычно они поют в конце зимы, в самое теплое время дня.
— Значит, в марте.
— Дрозды менее всего римские птицы и более всего греческие. Они любопытны, их привлекает все новое.