Акведук на миллион
Шрифт:
— Петр Ардалионович! Петр Ардалионович! Кормилец ты наш! — с льстивыми ужимками причитал дворник.
— А-а-а, пороть тебя некому! — крикнул в лицо ему Рябченко.
Господин в черном полушубке кивнул мне, и по этому сигналу мы попытались сдвинуть пьяного Петрушу к дому. Он разразился скрипучим смехом и оттолкнул нас. Несколько секунд постоял, пошатываясь, пошарил в карманах и бросил несколько монет под ноги дворнику. Тот, рассыпаясь в благодарностях, кинулся подбирать деньги из грязи. Рябченко зашагал в парадное. Мы с господином в черном полушубке переглянулись, я развел руками — дескать,
В сенях Рябченко, подвывая от животного удовольствия, справил малую нужду и отправился в жилые помещения. Осыпаемый проклятьями соседей, он пересек весь дом и в угловой комнатушке, не снимая грязной шинели, повалился на кровать.
Мы с московским гостем вновь переглянулись и присели — я на краешек колченогого стула, заваленного одеждой, а незнакомец на сундук. Он снял шапку и то мял ее, то укладывал на колени и опускал сверху сцепленные руки. Незнакомец, очевидно, понял, что Рябченко не тот человек, которому можно довериться, и ломал голову над тем, к кому теперь идти со своей бедой.
— Эх, Петя, Петя, — вздохнул я. — Погубит ведь себя! Как быть? Уж как только не исхитряюсь, чтобы удержать его! А вот чуть не доглядел — и все!
Господин в полушубке посмотрел на меня так, словно я напрасно отнимал у него время. Но я не сдавался. Слегка подавшись к нему, я с чувством продолжил:
— Признаться, мне частенько и работу за него выполнять приходится. А как же? Товарища выручай! Вот и теперь! Его в Москву командируют, так и я обязательно с ним.
Господин в черном полушубке медленно повернулся в мою сторону и поднял руку, показав жестом, что его больше занимают звуки за дверью, чем наш разговор. Я спохватился, что мы до сих пор не познакомились.
— Простите мою назойливость! Прошу извинить меня, я и представиться забыл! Андрей Васильевич. — Я поднялся со стула и поклонился.
Человек в полушубке ответить не успел. Распахнулась дверь, и появилась женщина в пестром платке.
— Петр Ардалионович! Петр Ардалионович! Вас тут спрашивают! Из Москвы человек, со вчерашнего вечера ждет!
Господин в полушубке сорвался с сундука и, отпихнув женщину, выскочил из комнаты. Я бросился за ним, но столкнулся с дамой, повалился вместе с нею и потерял драгоценные секунды. Она визжала и брыкалась, я перебрался через нее, поднялся на ноги и налетел на представительного мужчину с намыленной физиономией, выскочившего на шум.
— Что случилось? Опять свинарник у Рябченко?! — возмутился он, и клочья мыльной пены полетели мне в лицо.
— Отойдите! — рявкнул я.
Он занес надо мною ручищу, я поднырнул под его локоть и увидел… На полу в предсмертных муках корчился тот самый господин, что поил котенка молочком в кабаке. А субъект, коего я принял за московского гостя, вытащил кипу бумаг из-за отворота шубы умиравшего и выбежал вон.
— Стой! Стой! Мерзавец! — выкрикнул я.
Тяжелая рука сдавила мое плечо, едва не свалив на пол.
— Да пустите же! — закричал я, и вновь полетели мыльные брызги. Из комнаты Рябченко доносился женский визг. Я ударил Петрушкиного соседа ногою под коленную чашечку, он взвыл и осел. Для верности я добавил ему обеими руками по ушам и
Вдруг послышалось жалобное мяукание, из-за пазухи убитого выскочил черный котенок и вскарабкался ко мне на плечо.
Я перешагнул через труп и выскочил на улицу. Господин в черном полушубке запрыгнул в подоспевшую карету. Возница щелкнул кнутом, лошади понеслись, и экипаж скрылся за углом.
Я поскользнулся и упал в грязные хляби. Послышались заполошные вопли:
— Убили! Убили!
Я приподнялся, но меня повалили на землю. Кто-то, изрыгая площадную брань, схватил меня под микитки и рывком поставил на ноги. В лицо вперемешку со снежными хлопьями полетели мыльные клочья с толстой морды Петрушкиного соседа. В сыром и в то же время морозном воздухе казался особенно резким перегар изо рта дворника. Они с деловитой сноровкой скрутили мне руки. Котенок, юркнувший ко мне за пазуху, дрожал, вцепившись в грудь коготочками. Подоспели квартальные надзиратели. Вокруг собралась толпа. Из дома неслись женские крики.
Мимо проезжала карета. Вдруг она остановилась, распахнулась дверца, и женский силуэт прорисовался в снежной пелене. Любопытная барышня, привстав на подножке, смотрела на меня поверх толпы. Я сморгнул снежинки, приставшие к ресницам, и увидел темные, круглые от изумления глаза. Иссиня-черные трибушоны выбивались из-под изящного норкового тока… И я отчаянно закричал:
— Сандра! Сандра! Алессандрина!
Графиня де ла Тровайола вышла из кареты и через толпу пробралась ко мне.
— Господи, мосье Воленский! Что здесь произошло?
— Алессандрина, прошу тебя! Передай старому графу Строганову, что Воленс-Ноленс стал четыре тысячи восемьсот сорок шестым человеком. Запомни: четыре тысячи восемьсот сорок шестым! И еще — возьми котенка! Он сидит у меня за пазухой!
Графиня просунула руки под мою шинель, и даже в эти минуты я затрепетал от прикосновения ее пальчиков. Она забрала котенка. В глазах ее сожаление смешалось с недоумением.
— Что случилось, мосье Воленский? Что случилось? — повторяла она.
— Граф Строганов! Алессандрина, запомните: старый граф Строганов!..
— Давай-давай! — оборвали меня полицейские и, подталкивая в спину, повели к своему экипажу.
— Граф Строганов! — крикнул я. — Старый граф Строганов!
Глава 5
Я оказался в Петропавловской крепости. Меня осмотрел лекарь, признал здоровым и годным для отправки в тюрьму. Стража проводила меня в Алексеевский равелин.
— Ваш номер семь, — промолвил унтер-офицер, открывая застенок.
В помещении я был неприятно удивлен, увидев два стола и два стула. Хотелось одиночества, а в камере предполагался сосед. Еще большее потрясение ждало меня впереди. Вошедший следом солдат уселся за стол с железным подсвечником и застыл истуканом. Я подумал, что служивый задаст какие-то вопросы, даст пояснения о правилах пребывания в тюрьме и удалится. Но он молчал, засовы лязгнули, и мы остались вдвоем.