Акведук на миллион
Шрифт:
Княжна Нарышкина, оставив нас, присоединилась к кружку во главе с ее мужем.
— Вы смелый человек, Андрэ, — промолвила графиня де ла Тровайола.
— Благодарю, — кивнул я.
— Для друзей я Алессандрина, а Мари зовет меня просто Сандрой, — сказала она, улыбнулась и добавила: — Что ж, еще увидимся.
Повернувшись, она удалилась вслед за княжной Нарышкиной. А я застыл посреди гостиной, окончательно пораженный новой стрелой Купидона. Внутренний голос кричал: не смей! ничего не выйдет! только оскорбишь Нарышкину, а она, между прочим, обещала похлопотать о тебе! Но розовая шаль, перетянув тонкую талию, так подчеркнула пленительные изгибы бедер, и надежда на
— Андрей, — окликнул меня князь Адам. — У тебя такой самодовольный вид… Кажется, после нашего ухода ты преуспел!
Чарторыйский пробудил меня. Я давно забыл о цели своих блужданий и бродил, погруженный в фантазии. А прихвостень военного губернатора наверняка уже покинул «Новые Афины» и отправился на розыски неизвестного московского визитера.
— Кто она такая? Как ее зовут? — услышал я голос князя Чарторыйского.
— Кого?
— Как кого? Твою розовую пассию! — воскликнул князь Адам, заглядывая мне в глаза.
— А-а-а, — протянул я, уже забыв, как минуту назад осерчал на него.
В голове еще звучали слова графини: «Для друзей я Алессандрина». Казалось, если повторю ее имя, то сам голос ускользнет из памяти. И я соврал:
— Увы, она так и не представилась. Я же упоминал, — она неразговорчива.
— Надо же, — отозвался Чарторыйский; я гадал о причинах его заискивающего вида, но он и сам объяснился. — Кого тут только не встретишь! Demimonde [17] ! И в бордель идти не нужно. Я, как видишь, с Михаилом Федотовичем поговорил. Он скотина, причем изрядная. Но мне, видишь ли, братец, приходится иметь с ним дело. Хлопочу о своих соотечественниках.
17
Demimonde (франц.) — полусвет.
— Что ж, в высшей степени благородное дело, — кивнул я. — Простите, князь, я хотел бы откланяться. Все же я переоценил свои силы, мне надобен отдых.
— Конечно-конечно, — согласился он, и мы попрощались.
Я отправился вниз, оделся и вышел на улицу. Поежился от холода. Поднял голову и не увидел, но почувствовал невидимое за непроглядной теменью низкое, давящее небо.
Я перекрестился и прошептал: «Ну что, дружище?! И рад бы присмотреть за нами, а тут не видно ни зги!»
Подъехала моя карета, и я велел ехать на Моховую.
— На Моховую? — взвыл Жан.
В карете я снял мундир и надел заранее приготовленный партикулярный костюм и круглую шляпу. Одежда была чертовски холодной, озноб колотил меня, от дрожи зуб на зуб не попадал. Я с трудом поборол желание бросить самодеятельные розыски, вернуться домой, тяпнуть водочки из запотевшего стакана и забраться под теплые одеяла.
Князь Чарторыйский и Новосильцев вели свою игру. Но у меня оставались определенные преимущества: я не сказал им о Рябченко, упомянул о прозвище Длинный, но умолчал о прозвище Бульдог, каким заговорщики именовали своего патрона. А главным козырем стали сведения, полученные от княжны Нарышкиной. Водопровод! Козни заговорщиков связаны с открытием водопровода! Меня терзали противоречивые чувства: хотелось, чтобы княжна скорее замолвила за меня словечко, но с другой стороны, я должен был успеть раскрыть заговор, узнать, какое преступление и в чьих интересах замыслили злодеи. И сделать это до двадцать восьмого числа — потом будет поздно! Потом из героя, предотвратившего злодеяние, я превращусь в преступника, скрывавшего важные сведения!
Пришла шальная мысль: проникнуть в дом графа Каменского, захватить
Я должен добыть доказательства готовящегося преступления! Друг военного губернатора испугался приезда из Москвы неизвестного, искавшего аудиенции у министра финансов, значит, какие-то сведения стали известны кому-то, кто спешил донести на заговорщиков. Но почему министру финансов? Бог весть! Может, нити заговора тянутся высоко вверх, а министр финансов — единственный, о ком достоверно известно, что он в заговоре не участвует? Но если так, отчего московский гость, не получив аудиенции у графа Васильева, без колебаний отправился к товарищу министра, а затем и к незнакомому ревизору?.. Как бы то ни было, а я должен был найти посланника из Первопрестольной прежде, чем до него доберутся злодеи.
В столь ранние часы на Моховой не горел ни один фонарь, низкие постройки зловеще выступали из темноты, под колесами чавкала грязь, хрустели прихваченные первыми заморозками лужи. Я заметил тусклый свет в окнах углового дома.
— Что там? — спросил я Жана.
— Кабак какой-то, — откликнулся тот.
— Останови там.
— Сударь, зачем? Неужели-с вам жизнь не дорога-с?! — заныл французишка.
— Что же ты, неужто боязно? — подзадорил я каналью.
— Страшно-с, — без тени смущения признался он.
— Ладно уж. Отвези мундир домой и жди там! Без тебя управлюсь.
Я сошел. Щелкнул кнут, карета растворилась в темноте, а я толкнул тяжелую дверь.
Внутри горели сальные свечи. Скудный свет еле-еле освещал помещение. Лицом к дверям на табурете спал с разинутым ртом половой. Он откинул назад голову, упершись затылком в буфет. Несколько подгулявших завсегдатаев храпели на лавках. Я сел у грязного окошка, намереваясь дождаться, когда рассветет или появятся дворники. На столе валялись «Санкт-Петербургские ведомости». Не знаю, кто из пьянчужек интересовался новостями, но газету он оставил весьма кстати. Я взял ее, поднес поближе к подсвечнику, пробежал глазами страницу и наткнулся на любопытное сообщение:
«Профессор Черни честь имеет уведомить почтенную публику, что он воздушное свое путешествие с аэростатическою машиною назначил 16 числа сего октября месяца; поднятие воздушного шара на воздух последует в саду 1-го Шляхетного корпуса».
Новость подействовала на меня самым благотворным образом. «Никуда не денется Россия от прогресса, — подумал я. — Наступит новое время, а самодуров поганой метлою выметем!»
Усталость сковала меня, голова сделалась тяжелой, и никакие мысли — даже самые радужные — в ней не умещались. Я опустил руки на стол, пристроился на них правой щекою и провалился в неуютный, тревожный сон.
Разбудил меня половой.
— Эй, сударь, вы часом не сдохли?! — раздался противный голос над самым ухом.
Я приподнял голову и простонал:
— Где это я?
— Питейное заведение Головцына, — ответил отрок.
Теперь болел не зад, а шея. Я стал растирать затекшие руки, попытался покрутить головой и понял, что в ближайшие день-два придется поворачиваться всем корпусом.
— Что ж ты раньше-то не растолкал меня, — попрекнул я.
За окном рассвело. Повалил хлопьями снег, первый в этом году. Выходило, что дело свое я проворонил. Если Петруша Рябченко выздоровел, так, поди, уже несколько часов трудился в своем присутствии.