Агентство «БМВ»
Шрифт:
В своей профессиональной деятельности Серебряков руководствовался сходными принципами — ни к каким группировкам не примыкал, ни под чьими «крышами» не отсиживался, а предпочитал работать в одиночку и оставаться — хотя бы до определенной степени — свободным. То обстоятельство, что он числился в составе сотрудников компании «Троя», он объяснял для себя одной-единственной фразой: «Надо же где-то числиться», — что было в каком-то смысле данью ушедшему уже совковому времени. Кроме того, Серебряков — хотя он вряд ли бы кому в этом признался — был по-своему неравнодушен к Шиловой. Дело было не в ее женских чарах, которыми, признаться, она была наделена в самой скромной мере, а в том, что Серебряков чувствовал в ней то же внутреннее неустройство
Поскольку Серебрякова в течение ряда лет привлекали к выполнению определенного рода поручений самые разные люди, в том числе подозрительные незарегистрированные объединения, именуемые в народе «крышами», — он отлично знал многих представителей того параллельного мира, о котором обычно рассказывают в телевизионной передаче «Криминальная Россия». Знал он и про «крышу» банкира Хмельницкого, во главе которой стоял авторитет Черкасов. Поэтому, для того чтобы получить некоторые нужные ему данные, Серебрякову требовалось сделать всего несколько звонков. Дополнительной информацией — но полученной по своим собственным каналам — Тимофея снабдила лично Диана Павловна. По этой причине — когда Серебряков снова выехал на своей потертой «четверке» в город — он уже досконально знал, какие автомобили в гараже Хмельницкого обслуживают Черкасова и его братву.
Подъехав к гаражу банка «Эльдорадо», Тимофей припарковался у края тротуара на почтительном расстоянии от ворот и выезда, откинулся на спинку сплюснутого временем кресла и, приподняв воротник потертого пальто, погрузился в состояние анабиоза.
Серебряков ждал черный «сааб-турбо», на котором обыкновенно ездил Гвоздь — телохранитель Черкасова — вместе с другой шушерой, помельче. «Ягуар» находился в безраздельной собственности Мамонова, числившегося помощником Черкасова и являвшегося, так сказать, кем-то вроде его министра иностранных дел. Сам же шеф ездил на «БМВ-540» — предпочитал машину скоростную и маневренную, пусть даже и не столь комфортабельную, как большой и тяжелый «ягуар»…
Со стороны можно было подумать, что Серебряков спит или — того хуже — внезапно скончался от сердечного приступа: такое у него было бледное, безжизненное лицо. Как он при этом ухитрялся слышать, а тем более — видеть — оставалось загадкой. Несколько человек — из тех, кто знал Серебрякова чуть лучше прочих, ибо не осталось на свете никого, кто знал бы его хорошо — утверждали, что у него прозрачные веки. Вроде зеркальных солнечных очков.
Серебряков первым заметил Турка, который вылез из такси неподалеку от гаража и двинулся к металлической решетке, закрывавшей выезд. Нагнувшись к застекленному окошечку охранника и просунув ему внутрь будки какой-то документ, Турок немного постоял, притопывая от нетерпения черным ботинком, после чего был пропущен внутрь. За это время железная гармошка решетки дважды совершила путешествие — сначала отъехала, а потом вернулась на исходную позицию — и всякий раз ее движение сопровождалось металлическим лязгом и громким постукиванием.
Серебряков даже не пошевелился.
Зато когда из недр гаража вылупился, словно блестящий черный крокодильчик, приземистый, чуть приплюснутый «сааб-турбо», он экономным движением повернул в замке ключ, погрел мотор и покатил вслед за «шведом».
«Надеюсь, Турок доставит меня прямиком к Штерну — где бы тот ни находился, — думал Тимофей. — Смешно ведь, в самом деле, рассчитывать, что от Авилова он вернулся вместе со всем своим багажом домой к маме».
Серебряков когда-то знавал Турка, правда, плохо — только по Ростову, и хорошо помнил, что тогда им не пришлось обменяться и парой слов.
Когда Турок заехал во двор дома на улице Алабяна, Тимофей насторожился, но ничего не произошло. Турок даже не вышел из машины, а остался в ней сидеть, беззаботно насвистывая и посматривая по сторонам.
Тимофею стало ясно, что он кого-то ждет — но не Штерна, это уж точно. Впрочем, когда на улице во всем своем великолепии появился Гвоздь, все вопросы сами собой отпали.
«Ага! — сказал сам себе Серебряков. — Каша-то, судя по всему, заваривается нешуточная — раз Турок и Гвоздь собираются куда-то отъезжать вместе. Что же случилось?»
У Тимофея имелась одна смутная догадка на этот счет, но он решил с ней повременить, а сначала просто покататься по Москве за «саабом» и понаблюдать за людьми Черкасова.
Когда Гвоздь уселся в салон рядом с водителем, «сааб» вырулил с улицы Алабяна на главную магистраль и устремился к Белорусскому вокзалу, а потом и дальше — к центру. Через четверть часа избранный Гвоздем и Турком маршрут обозначился довольно ясно, а еще через четверть часа Серебряков окончательно для себя уяснил, что черный «сааб» держит путь в сторону Таганской площади.
«Все правильно, — кивнул головой Тимофей, — если только они едут с визитом к Штерну, то последнее место, где его надо искать, — это квартира его матери».
Мимо замелькали таганские переулки — многие дома готовили к сносу и они грустно смотрели на город черными провалами оконных проемов, напоминавшими пустые глазницы черепа.
Въехав в довольно ухоженный дворик — один из немногих, какие еще в этом районе старой застройки оставались, «сааб» притормозил у благоустроенного нового дома. Из машины вылез Гвоздь, прошелся из стороны в сторону перед подъездом, после чего — медленно и, по-видимому, без особой охоты — все-таки вошел в дом.
Серебряков ни минуты не сомневался, что десантника одолевали сомнения.
«С чего бы это? — удивился Тимофей. — Или он боится какого-нибудь подвоха со стороны Штерна?»
Сам он во двор заезжать не стал, а поставил свою «четверку» на улице — на крохотном пригорке, откуда двор был виден, как на ладони. Так Серебрякову было легче наблюдать, не привлекая к себе внимания — тем более что Турок с Гвоздем не пошел, а остался во дворе, в машине, и отлично видел, что происходит вокруг.
Прошло минут двадцать. Во дворе ничего не изменилось — Турок по-прежнему сидел в «саабе», временами чуть приподнимая голову и оглядываясь. Серебряков же, достав полевой бинокль, наблюдал за Турком сквозь сильную оптику, а потому от него не могло укрыться даже малейшее движение человека Гвоздя.
В кармане у Тимофея зажужжало — зазвонил мобильный телефон, которым снабдила его Шилова. Не отрывая глаз от окуляров бинокля, он вынул аппарат из кармана, приложил к уху и, чтобы обозначить свое присутствие, кашлянул в микрофон.
И сразу же услышал женский голос, который взахлеб, временами срываясь и переходя на плач и даже на визг, обрушил на него поток совершенно неожиданной информации.
Тимофей Владимирович, это Аношкина! — пронзительно кричала в трубку насмерть перепуганная девица. — На меня напали, когда я готовила аппаратуру к съемке известного вам объекта! Боже мой! Какой-то маньяк! Громадный детина в черной шапке с дырками для глаз и рта! Ужас! Ткнул мне под ребра пистолет! Заклеил пластырем рот, связал руки и ноги. Даже туфли с меня зачем-то снял и выбросил! Потом открыл окно и выбросил на улицу мою видеокамеру и все спецоборудование! Говорю вам, это маньяк! Затащил меня на самый верх! Я бы сутки пролежала у двери на чердак, если бы меня не развязал какой-то бомж, который там, оказывается, живет! Ужас! У меня до сих пор трясутся руки и ноги как ватные…