Агентство «БМВ»
Шрифт:
Да так, — стараясь изо всех сил выглядеть равнодушным, чтобы не пугать Летову, сказал Борис. — Был один тип во дворе — от Шиловой. Сидел в «жигулях» и следил за подъездом вместе с нами.
Да вы что? — вскричала Марина, мгновенно возвращаясь к прежнему возбужденному состоянию. — Так Кортнев наверняка какого-нибудь такого «работничка» и имел в виду, когда говорил, что Шилова убить его хочет. Не станет же она сама ручки марать. Потому он и цитату из древних приводил — ту, что Шилова повторять любит. — Маринка пощелкала в воздухе пальцами, вспоминая слова вице-президента. — Да вот: «Лучше мертвый, чем неверный». Думаете, просто так все это? Черта с два! Короче, Кортневу надо всё рассказать!
Последнюю фразу, признаться, Маришка
Ты с ума сошла? — коротко осведомилась холодная и острая, как лезвие бритвы, Капустинская. Период «оттепели» у нее завершился. — Разве так можно обращаться с клиентом, тем более с таким щедрым, как Шилова?
А она, твоя Шилова, не только щедрая, но ещё и безжалостная. Мужа вот убить хочет — как это тебе? Или в уставе предприятия «БМВ» такого рода услуги тоже зафиксированы? — точно так же холодно спросила Летова, вспомнив, что на худой конец у нее остался телефон Кортнева — не его самого, разумеется, а его матери — на тот случай, если бы у нее, Летовой, возникла необходимость с ним связаться. Насколько она поняла, мать Кортнева не слишком жаловала свою невестку.
Послушай, девочка, — произнесла Капустинская, наливая себе щедрую порцию «Монастырского», которое она пила, как сердечник — валокордин. — Давай закончим на этом, ладно? Тебе кто про намерение его убить сказал — Кортнев? Правильно. Взял тебя, как дуру, на дешевый романтический понт, сдобренный кровавыми страстями. А сам, между прочим, наверняка хотел одного — выведать с твоей помощью побольше о планах своей супружницы. Уверена, что ты ему много чего порассказала — если не все! Впрочем, — Валюша поднялась с места и тронула краем своего стакана стакан Летовой, — давай-ка лучше помиримся. Нам еще работать и работать — а что там у Шиловой в семействе происходит — нас не касается. Как говорится, двое дерутся, третий — не лезь. Сегодня я пойду к ней и скажу, что ты задание выполнила — то есть Кортнева в ресторан сводила и убедилась, что на женщину он реагирует как настоящий мужчина. Дальше пусть она поступает, как ей вздумается. На этом наша служба у нее завершается. Борис прав. Наверняка ваше с Кортневым посещение «Первой формулы» не прошло незамеченным — тем более, как ты говоришь, там еще и драка наклевывалась. Ты не сфотографировала, так нашлись люди поумнее тебя, которые в этот момент не зевали и щелкали затворами. Впрочем, им за это деньги платят. А нам — совсем за другое — уяснила?
Летова, не ответив, лишь коротко кивнула. По поводу этого дела она придерживалась совсем иного — так сказать, особого мнения.
* * *
Серебряков с бесстрастным выражением лица прохаживался по опостылевшему двору. Он и в машине успел насидеться, и к ларьку сходить — попить пивка, правда, задолго до того, когда в дом № 18 должны были заявиться интересовавшие его люди. В кармане у Серебрякова лежали две фотографии: одна — вице-президента Кортнева в давние студенческие годы и вторая — некоего молодого человека по имени Сергей, к которому, как полагал Серебряков, Игорь Кортнев так зачастил в последнее время.
Насколько Серебряков успел узнать, приятель Кортнева по имени Сергей Штерн происходил из старинной, чуть ли не аристократической фамилии, чьи предки доблестно служили отечеству на полях славы во времена Крымской, Японской и Мировой войн. Потом, правда, в семье дела пошли худо. В конце сороковых дедушку арестовали как члена антинаучной группы вейсманистов—морганистов, а папаша Сергея — тогда студент Московского университета — настолько был этим арестом напуган, что из желания жить спокойно торжественно отрекся
По этой, вероятно, причине Сергей Штерн, принадлежавший к сливкам московской элиты, вместо того чтобы отнести документы в Московский государственный университет, назло своему папаше — профессору-историку марксизма — подался в художники и отнес документы в МАХУ. Папаша-марксист, разумеется, негодовал, но мать была в восторге, потому что Сережа Штерн, выбрав себе жизненное поприще, окончательно подтвердил свой разрыв с отцом.
С Игорем Кортневым все было по-иному. Красавец родом из простой рабочей семьи — так что его внешность маркиза XVIII века ехидные девчонки из училища приписывали греху его прапрабабки в полумраке барской спальни. Зато рисовать он начал с детства и занимался этим с огромным удовольствием — что девочки тоже, отчасти, приписывали генам неизвестного князя или графа с художественными наклонностями. Так или иначе, но для Кортнева с детства существовал только один путь — в художественное училище.
Игорь был самым талантливым графиком на курсе — он умел делать такие гравюры, что его преподаватели выпучивали глаза и говорили, что ему место не в двадцатом, а в шестнадцатом веке — когда жили и работали великие художники-графики Дюрер и Кранах.
Однако в девяностые годы века нынешнего в силу известных обстоятельств многие художники — а тем более графики — почти лишились возможности зарабатывать на жизнь. Живописец, кидавший на холст фунты краски, еще был способен как-то обеспечить себе пропитание — поскольку плоды его творчества могли украсить столовые и спальни обеспеченных людей, но графики популярностью не пользовались.
Серебрякова не удивляло, что Кортнев женился на богатой Шиловой. В то время многие продавали себя — в том или ином смысле, — даже люди с именами, большими именами…
Другое дело, Сережа Штерн… Он мог уехать куда угодно — хотя бы потому, что у него чуть Ли не в любой развитой стране мира имелись достаточно влиятельные родственники — белоэмигранты в прошлом. К примеру, в Австралию. Серебряков узнал, что у Штерна там был дядька-заводчик. Причем не просто заводчик, а заводчик породистых лошадей…
Как ни странно, Серебрякову не составило труда получить все эти сведения в течение нескольких часов. Как художник-график Штерн ничем себя не прославил, но как душа застолий и гулянок был знаменит и пользовался популярностью среди своих приятелей. Серебрякову было достаточно снять трубку и под видом старого знакомого справиться у сокурсников Штерна о его судьбе.
Серебряков перевел взгляд на часы — время, когда в квартиру должна была заглянуть «сладкая парочка», истекало. Во дворе не было уже никого — даже школьников или студентов ближнего колледжа, которые иногда забегали домой перекусить. Обеденный перерыв подходил к концу — это было ясно, но ни Сергей Штерн, ни Игорь Кортнев во дворе до сих пор так и не объявились.
Были ли они гомосексуалистами, как думала о них Шилова? Серебряков сильно в этом сомневался, хотя причин думать обратное у него тоже не было. Порок всегда был силен, но времена изменились и то, что раньше было известно очень узкому кругу людей, становилось нынче всеобщим достоянием, обретая силу скандала, который, казалось, лишь способствовал еще большей популярности всякого рода отклонений от нормы — особенно у людей с так называемым «художественным типом мышления».
Когда Серебряков пришел к выводу, что дольше ждать Кортнева или его приятеля Штерна бессмысленно, он начал действовать.