Агент Иван Жилин
Шрифт:
А потом я вывернул карманы пленника…
– Что это? – спросил Бэла, овладев собой.
– Молящаяся Дева, – сказал я севшим голосом. – Кулон, который носила покойная сеньорита Вардас.
Я положил предмет ему на ладонь. Бэла ошалело сдвинул форменную панаму себе на затылок, разглядывая находку, и сказал:
– Так.
Это точно. События дали такой вираж, что дух захватывало. Улика меня мало интересовала – я разглядывал убийцу, не в силах оторвать взгляд. Человек-Другого-Полушария. Вот тебе и случайный знакомый, ненавидевший марксистов, зато любивший русские порники. Случайный ли?
Кроме Молящейся Девы в его кармане был еще
– Он что, кулон повсюду с собой таскал? – с ненавистью произнес Бэла, торопливо доставая рацию. – Он что, кретин?
Воистину, плохо быть кретином, я был полностью согласен. Командированный протяжно застонал, приходя в сознание – каким счастьем было слышать его стон и видеть его асимметричное, помятое рыло. Ему было больно, это восхитительно. Я вынул кулон из руки Бэлы и поднес к лицу мерзавца:
– Что это у тебя за безделушка, парень?
– Святая заступница незамужних женщин, – ответил он с неописуемым отвращением.
– Да я не о том, – сказал я. – Где взял?
– У невесты, – был немедленный ответ.
Пока возбужденный начальник полиции вызывал по рации подмогу, я устроил пленника на нижней ступеньке, чтоб ему удобней было разговаривать, присел рядом на корточки и продолжил беседу:
– Э, так у тебя есть невеста?
– Невеста наказана, – сказал он и сипло заплакал.
Две маленькие слезинки застряли на его рыхлых щеках.
– За что наказана твоя невеста? – ласково спросил я.
В придачу к слезам, из носа убийцы тоже потекло, но некому было подтереть ему сопли.
– А то ты забыл! – дернулся он. – Со всеми крутила, с уродами, с интелями, с такими, как ты, а со мной – проти-ивно! Со мной – даже словца поганого было жалко…
Бэла, закончив переговоры, молча слушал и пока не вмешивался.
– Ну хорошо, а украшение-то зачем было отбирать?
– А зачем бабе, которая вышла замуж, нужна «заступница незамужних женщин»?! – Клиент сильно возбудился. Разума совсем не осталось в его поросячьих глазках.
– Может, безделушка твоей невесте просто нравилась?
– Сам ты безделушка! Как она посмела носить амулет, если у нее был любящий жених? Да, любящий, и нечего скалиться! Натуралисты, натуристы – один хрен! Нечего пялиться, ты, мясо, я таких, как ты, на шампуры накалываю и перцем посыпаю… Эй, вы там, я отказываюсь говорить с этим! Отказываюсь!
Он плюнул, но ни в кого не попал – школа не та. Бэла вошел в поле его зрения и спросил:
– Значит, она вышла замуж?
Мужик сопел некоторое время, кося на меня бешеным глазом. Потом подтвердил:
– Вчера.
– За кого? – буднично уточнил Бэла.
– За кого? – удивился командированный. – Если есть я, то за кого? Если есть я! – он успокоился. Он мечтательно поиграл бровями. – Я сам надел любимой обручальное кольцо, сам благословил, сам отнес ее на ложе…
– Сам заткнул ей рот салфеткой, чтобы не визжала, – прибавил я. – Как твою невесту звали, ты хоть знаешь?
Вопрос поставил животное в тупик. Оно задумчиво
– Мое – не твое, ты! Я отказываюсь говорить!
Наш «гамак» скатился со ступенек на траву, лягая воздух свободной ножищей, он пытался схватить кого-нибудь растопыренной пятерней, бил головой в землю, рычал:
– Ты – с ней, а сам улыбочки мне строишь, мораль читаешь… Главное, тайком!.. Натуралисты, натуристы – один хрен! Я человек простой, простодушный! Видал я раньше мерзость, но ты, ты…
Мы держали его втроем – и не могли удержать. Узловатое, скрученное из толстых жгутов тело рвалось куда-то, наручники калечили сцепленные крест-накрест конечности, и тогда университетский врач опять захватил своей клешней зону его шейных позвонков, но я попросил: «Подождите, может он еще чего скажет…», а потом словно выключатель сработал, словно вилку из розетки вытащили, и бешеная пляска превратилась в агонию. Человек неистово зашептал: «Отказываюсь говорить… отказываюсь…», – все тише и тише. «Отказываюсь… отказываюсь…» И замер, согнувшись крючком. Лоб его прорезали две большие морщины, пальцы продолжали непроизвольно шевелиться.
– Что с ним? – заволновался Бэла.
Старик проверил пульс, заглянул пациенту под веки и сказал:
– Реакция выздоровления.
– Что? – не понял полицейский.
– Ну… Скажем, спит, – подытожил врач. – Своеобразный адаптационный синдром.
– В каком смысле – выздоровление? – опять напрягся комиссар. Бывшие межпланетники бывают иногда ужасно тупы.
– Я не знаю, каким психическим расстройством страдает этот человек и страдает ли вообще, – ответил старик вежливо. – И строить догадки о причинах столь сильного возбуждения не возьмусь. Но эпилептоидный характер транса в сочетании с паранойяльной системностью бреда наводит на вполне определенные мысли. Я бы даже сказал – подозрения.
– Ладно, – криво усмехнулся Бэла, – ни черта не понял. Но принял ваше мнение на заметку.
Старик отвердел лицом.
– Вы хотите знать мое мнение? Ради Бога. У этого человека, по всей видимости, вывих бедра. Возможно смещение нескольких позвонков. Переломов, скорее всего, нет, но если через полчаса не освободить ногу от наручника, он может потерять стопу.
– Давайте поостережемся освобождать его до прибытия спецтранспорта, вы не против?..
Я не встревал в их диалог. Я поднялся по холму на несколько ступеней и присел, ожидая, когда ж ко мне-то придет реакция выздоровления. Очередное приключение опустошило мою душу (которой то ли не было у меня, то ли все-таки была). Частокол вопросов, возведенный полицейским и врачом вокруг этой пустоты, попросту пугал… Преступление, не позволявшее мне спокойно дышать, было раскрыто. Шизофреник-убийца. Неужели так просто? Безумный свадебный ритуал, придуманный и осуществленный маньяком, придуманная им же «измена»… И как это связывается с запиской, лежащей в моем кармане? Убив Кони Вардас, придурок хотел затем покончить и со мной, нож в его руке не давал повода сомневаться. Но при этом кто-то знал заранее, что со мной хотят покончить. Лейтенант Сикорски. По своей ли воле он предупредил меня? Или есть кто-то третий, кто двигает нашим лейтенантом, как неразделенная любовь водила рукой командированного? Каков бы ни был ответ, спасибо вам, неведомые доброжелатели. Странные чувства заполняют пустоту в груди, когда знаешь, что кому-то ты еще дорог.