Африканский гамбит
Шрифт:
Глава 12 Разбой в джунглях
Момо выслушал инструкции от вождя. Многое было ему непонятным, и даже неприемлемым. Но Мамба учил, а он был хорошим учеником, он боялся Мамбу, боялся до дрожи, но никогда не показывал этого. Никто и никогда раньше из его народа не воевал ночью.
Ночью владели злые духи, невидимые в черноте её покрова, как не было видно сейчас и самих воинов, шедших по саванне, мимо реки. Ночь была вся во власти унганов, и только они могли хорошо чувствовать себя среди неясных звуков, жутких шорохов, громких стонов, и жутких воплей, издаваемых духами леса.
Мамба, заслышав
Рык леопарда не пугал его, а только злил, и Мамба бешено вращал своими белыми белками глаз, которые, как будто бы, светились в темноте, и высматривал добычу, поглаживая при этом приклад ружья.
Конечно, он был унганом… Великим унганом, самым сильным из всех, о которых Момо когда-либо слышал. Об этом шептались женщины в селениях, со страхом замирая, когда он проходил мимо, и, в то же время, страстно желая занять место возле него, поселившись в хижине. Его копьё, с мёртвыми змеями, приносило в сердца воинов леденящий ужас.
Все знали, кто погибнет от этого копья, тот вечно будет привязан к нему, а душа превратится в одну из многочисленных змей, что служат Мамбе, и защищают его в бою.
Поэтому, он только кивал, слушая своего вождя и пресекал все разговоры недовольных. Хотя, особо недовольных, никогда и не было. Все знали: Мамба готов к бою всегда, и если у кого-то были какие-то претензии, то он всегда их мог предъявить вождю. Предъявить, и оставить свою душу на кончике копья.
Желающих, обычно, не было, а кто пожелал, сейчас выли в бессилии, кружа вокруг лагеря. Зузу рассказывал, что когда он стоял часовым у хижины вождя, то слышал, как ругались мёртвые головы сотника и верховного вождя, и он так обоср… испугался, что боялся заступать туда ночью. А Мамба проснулся среди ночи, и, как клялся всеми богами Зузу, в самый разгар перепалки мёртвых душ, вышел из хижины, и, не обращая ни на что внимания, отошёл делать свои естественные надобности.
Сделав своё дело, он, перед тем, как зайти обратно в хижину, пнул шест с мёртвой головой верховного вождя Уука, со словами: «Хорош ругаться, горячие африканские парни», и, зевнув, пошёл в хижину, досыпать. После того, как перед хижиной появилась тройка мёртвых голов убитых Мамбой унганов, ночью, вообще, стало невозможно дежурить. И никто и не дежурил, чтобы не слышать этот беззвучный шёпот, ругающихся между собой голов.
Все прятались поблизости, и подбегали, когда Мамба просыпался, и собирался выходить из хижины. Делал он это всегда громко, то зевая, то другими способами своего организма давая понять, что проснулся. Утро, конечно, всегда заставало воинов на посту, так что Мамба так ничего и не подозревал. Да и чего ему бояться. Мёртвые головы надежно охраняли его сон, боясь, что он поработит окончательно их души, и не даст вернуться в чертоги предков.
Даже змеи поворачивали с пути, если, по глупости, заползали в его хижину. Эти истории воины передавали из уст в уста. Но, самые страшные истории рассказывала пятёрка воинов, которые побывали вместе с команданте в храме мёртвого бога. Многие не могли спокойно спать, наслушавшись их историй, бывших, одна страшнее другой. Ведь Мамба вступил в бой с мёртвым
Один только пигмей Жало молчал, но его молчание было красноречивее слов, а то, как он смотрел на команданте, лишний раз показывало, как он боялся вождя, хоть и предан был ему всей душой. Надо было взять его с собой, но команданте не отпустил, оставив при себе, зачем-то.
Выкинув эти мысли из головы, он с досады наорал на бестолковых воинов, залезших в болото, вместо того, чтобы пойти по протоптанной тропе. Прошло две недели, и они, доплыв до нужного места на собранных из папируса лодках, потопали пешком в сторону города Банги.
Все три сотни, отъявленных головорезов, шли, как единый организм, невидимые в высокой траве. Подойдя к обработанным полям, они выслали вперёд разведчиков. Разведчики, уйдя перед рассветом, залегли вокруг города, высматривая французов, и их негритянских прислужников. Так они пролежали весь день, ни выдав себя, ни движением, ни словом, а ночью вернулись обратно.
Разведав местность, и французскую факторию, созданную в качестве опорного пункта, Момо принял решение перебраться ближе к городу, спрятавшись в прибрежной растительности реки Убанги, недалеко от города. Весь день они спали, несмотря на дикие крики, дерущихся из-за пойманной рыбы, хищных птиц, громкое плескание бегемотов, и визга антилопы, пойманной и пожираемой заживо крокодилом.
Ночь застала их на подходе к городу, в который они вошли неслышно, тихо ступая своими ороговевшими пятками по влажной земле. Фактория находилась в самом центре города, наскоро окружённая колючей невысокой изгородью. Во дворе стояли несколько туземных воинов, да французский унтер-офицер, который, шевеля длинными и роскошными усами, ругался на французском, матеря бестолкового раба-носильщика, рассыпавшего груз, и теперь испуганно сидевшего, закрыв обеими руками свою, почти лысую, голову.
Разозлившись, капрал Жан-Жак Ризо, схватил здоровую палку, и от души ударил ею неуклюжего носильщика. Удар пришелся по плечу, вызвав у того болезненный вскрик и бурные слёзы. Из одной из хижин вышел лейтенант, бывший начальником всего здешнего отряда, состоявшего из пятидесяти солдат, набранных из аборигенов разных племён, и ста носильщиков, набранных отовсюду, и работавших за еду и связку бус.
— Хватит орать, Жан, ты мешаешь мне работать. Меньше слов, Жан, больше дела, и он сильно пнул носильщика, опрокинув того в пыль. Отчего, вдвойне пострадавший негр, уткнулся своим широким и плоским носом в грязь.
Повернувшись, лейтенант зашёл обратно, ушёл и Жан. Во дворе остались лишь двое часовых, остальные попрятались по хижинам, и под открытые навесы, укладываясь спать, и торопливо доедая поздний ужин, уж какой кому достался. Через час взошла луна, и всё окончательно успокоилось. Лишь двое часовых, с опаской косясь на чёрный вход хижины, закрытый красивой циновкой, ходили взад-вперёд по двору, таская на плече французские однозарядки, системы Гра.
Тихо переговариваясь между собой, они совсем перестали обращать внимание на происходящее вокруг них, прислушиваясь лишь к громким звукам, и не обращая внимания на всё остальное. А зря! Вокруг изгороди уже давно сидели, и лежали многие воины. Здесь была первая сотня, а две захватывали остальной город. Одна — ближе к реке, а другая искала визиря Массу. Момо наблюдал за часовыми. Выждав, он дал сигнал, тихо хрюкнув, словно бородавочник.