Адмирал Ушаков
Шрифт:
— Генерала убило!
Он побежал назад. Кульнев лежал на спине. Пушечное ядро оторвало ему обе ноги. Но он был еще жив. Окружившие его офицеры пытались подсунуть под него плащ. Кульнев ругался:
— Не надо, оставьте.
Вдруг он приподнял голову, посмотрел на то, что осталось от ног, с выражением протеста на лице сорвал с шеи Георгиевский крест и бросил его окружавшим.
— Возьмите. Пусть неприятель примет труп мой за труп простого солдата и не тщеславится убитием русского генерала.
Он умер через минуту или две.
* * *
После гибели Кульнева положение Арапова в корпусе прикрытия сделалось неопределенным. Дело в том, что Кульнев так и не успел «узаконить» его в должности адъютанта и денежное довольствие ему не шло. Поручик Свиридов советовал ему обратиться к самому графу Витгенштейну. Арапов долго колебался — идти или не идти? — и в конце концов решился.
Граф принял его холодно, даже с некоторой подозрительностью. Он сухо сообщил, что никакого рапорта от покойного Кульнева о назначении морского офицера на должность адъютанта не получал. "Не успел, наверное, написать сие", — добавил он при этом с оттенком иронии. Однако, узнав историю Арапова о том, что в Вильно этому морскому офицеру довелось почти сутки прожить в смежной комнате с государственным секретарем Шишковым, провести ночь под одной крышей с самим российским императором, он переменился к нему и предложил остаться служить в штабе.
Командующий не понравился Арапову с самого начала. Кульнев как-то, еще задолго до рокового сражения, сказал о нем так: "Умен на копейку, а рисуется на рубль". Многие его высмеивали за желание прослыть среди низших чинов добрым начальником. Однажды перед строем гусар он сказал: "Я вам добрый дядюшка, меня должны почитайт, как я почитайт доброго государя". С тех пор и пошло: добрый дядюшка да добрый дядюшка — "Наш добрый дядюшка сказал то-то", "Наш добрый дядюшка поехал туда-то"…
Объявляя Арапову о решении оставить его при своей особе, граф сказал ему нечто, похожее на то, что уже однажды говорил гусарам:
— Будете почитайт, буду вам добрый дядюшка.
Арапову стало смешно. Еще куда ни шло, если бы говорил о себе такое выживший из ума старик. Граф был в самом расцвете, ему едва исполнилось сорок четыре. Нет, далеко этому графу до настоящих генералов! Не хотелось Арапову идти под его начало. Но что поделаешь? Не подчиненные выбирают себе начальников, а начальники подчиненных.
Выйдя от командующего, Арапов хотел было сразу идти в свой отряд, чтобы взять личные вещи, но тут внимание его привлекли стоявшие у коновязи офицеры, один из которых, во флотском мундире, показался ему знакомым. Он подошел ближе и вскрикнул от радости: тот, что был во флотском, оказался лейтенантом Макаровым, бывшим флаг-офицером Сенявина.
—
Они обнялись, расцеловались. Потом начались обоюдные расспросы.
— Где Дмитрий Николаевич? — спрашивал Арапов. — Я слышал, будто бы в отпуск уехал.
— Был, вернулся. Теперь в Петербурге.
— Командует флотом?
— Каким там флотом? Без дела сидит.
Макаров рассказал, что Сенявин, желая получить назначение на службу, обращался с письмом к министру Траверсе, но тот ему даже не ответил.
— Если бы вы знали, какой бездушный человек этот наш новый министр! — с горечью сказал Макаров. — Просто непонятно, как государь мог остановить на нем свой выбор?
— А другие министры разве лучше? — подал голос молодой подпоручик, отвязавший лошадь от коновязи. — Когда заурядный повелитель желает выглядеть незаурядным, он не допускает к своему кругу людей умнее себя.
Слова подпоручика прозвучали со столь неожиданной дерзостью, что Макаров и Арапов не нашлись что-либо сказать. Подпоручик, отвязав лошадь, хотел было уже садиться в седло, но раздумал, увидев появившиеся подводы с ранеными солдатами. Обоз замыкали две крестьянские телеги, на которых сидели бабы с ребятишками. Кто-то из маленьких плакал, но сидевшие в телеге на плач не обращали внимания. Проезжая мимо, бабы смотрели на офицеров с опаской, словно боялись, что те могут повернуть их обратно.
— Куда вы? — спросил Арапов.
— Кто примет, погорелые мы… — ответили с последней телеги.
— А мужики ваши где?
— Погорелые мы… — повторил тот же голос.
— Боже, сколько горя принесла эта война и сколько еще принесет, — промолвил Макаров с состраданием.
— Вы правы, — согласился с ним подпоручик, все еще остававшийся у коновязи. — Слез много и будет еще больше.
Он легко влез в седло и поскакал прочь.
— Кто это? — спросил Арапов.
— Он называл себя, но я забыл, — отвечал Макаров. — Странная, нерусская фамилия.
— Смелый юноша, — заметил Арапов. — Но Бог с ним, — махнул он рукой, — не будем говорить о нем. Расскажите лучше о себе. Как вы здесь оказались?
— Еду к Чичагову на службу.
— В Дунайскую армию? А почему не во флот?
— Флот? Какой? Разоряется наш флот… А у меня к Чичагову рекомендательное письмо. Говорят, морским офицерам он оказывает покровительство.
— Но как же к нему поедете? Если поедете этой дорогой, то попадете не к Чичагову, а в руки французов.
— Я знаю, мне уже сказали… Говорят, французы уже под Смоленском. Придется возвращаться и ехать через Москву. — Макаров махнул рукой, давая понять, что им уже все решено и об этом не стоит более говорить. — Ну, а вы как? Каким образом здесь оказались? Уже не гусаром ли стать собираетесь?
— Я почти и так гусар, только мундир на мне флотский остался, — с грустной усмешкой промолвил Арапов.