«А» – значит алиби
Шрифт:
– О нет. Она относилась к нашей связи весьма равнодушно, хотя была прекрасно осведомлена, кто я такая. В любом случае прошу извинить меня за то, что не рассказала обо всем в первый раз.
– Думаю, никакого вреда от этого не случилось, – успокоила я ее.
– Как продвигается расследование? – поинтересовалась она.
Слегка замешкавшись, я ответила.
– Сплошные обрывки и осколки. Ничего конкретного.
– Вы действительно рассчитываете обнаружить что-нибудь спустя столько лет?
– Этого никогда точно не знаешь, – сказала я, улыбнувшись. – Нередко люди, уверенные в своей безопасности, теряют бдительность.
– Тут
Мы еще немного поговорили о Греге, Диане и моих беседах с ними, которые я передала ей в сильно усеченном виде. Без десяти три Гвен взглянула на часы.
– Мне пора идти, – сказала она и вытащила из сумочки пятидолларовую банкноту, чтобы расплатиться за ленч. – Еще увидимся?
– Обязательно, – подтвердила я, потягивая вино и наблюдая, как она поднимается из-за стола. – Когда вы последний раз видели Колина?
Она испуганно взглянула на меня, переспросив:
– Колина?
– Просто я встречалась с ним в эту субботу, – произнесла я так, словно это что-то могло ей объяснить. – Мне показалось, Диане хочется, чтобы он к ней вернулся. Она от него без ума.
– Да, это точно, – согласилась Гвен. – Но не помню, когда последний раз с ним встречалась. По-моему, в день окончания Дианой средней школы. А почему вас это так интересует?
– Просто любопытно, – сказала я, пожав плечами и одарив ее, как надеялась, самым невинным взглядом. У нее на шее мгновенно появилось отчетливое розовое пятно, и я еще подумала, можно ли его представить в суде в качестве реакции, эквивалентной проверке на детекторе лжи. – Я случайно этого коснулась.
– Пожалуйста, держите меня в курсе, как продвигается расследование, – попросила она снова как ни в чем не бывало и, сунув деньги под тарелку, двинулась к выходу той же полной достоинства походкой, с какой и появилась в ресторане. Наблюдая за ее уходом, я понимала: что-то крайне важное так и осталось невысказанным. О Дэвиде Рее она вполне могла сообщить по телефону. И мне не очень-то верилось, что она не знала о его смерти с самого начала. В голове у меня все время крутился Колин.
Я решила прогуляться два квартала до конторы Чарли. Когда я туда вошла, Руфь печатала что-то с диктофона, порхая пальцами по клавиатуре. Работала она очень сноровисто.
– Он здесь? – спросила я.
Она улыбнулась и кивнула через плечо, ни на секунду не прерывая печатания, сосредоточенно прислушиваясь к звуку диктофона и мгновенно фиксируя произнесенное слово на бумаге.
Я просунула голову в его кабинет. Он сидел за столом, без пиджака, в бежевой рубашке и коричневом жилете. Перед ним лежал раскрытый свод законов. Заметив меня, он мягко улыбнулся и откинулся назад, забросив руку на спинку своего вращающегося стула. В другой руке он держал карандаш и постукивал им по столу.
– Ты свободен на ужин? – спросила я.
– А что случилось?
– Ничего не случилось. Это просто предложение, – сказала я.
– Тогда в шесть пятнадцать.
– Хорошо, заеду за тобой, – кивнула я, захлопнув дверь кабинета и продолжая раздумывать над его светлой рубашкой и темно-коричневым жилетом. В данный момент это сочетание выглядело весьма сексапильно. Мужчина в нейлоновых плавках-бикини, с этим пресловутым выпирающим вперед холмиком, не вызывает даже половины того интереса, который возникает при виде его соперника в прекрасно сшитом деловом костюме. Чарли сейчас напомнил слегка надкушенный
Несколько минут спустя я уже ехала на побережье, к дому Никки.
Глава 22
Никки вышла к дверям в сером бумажном свитере я потертых джинсах. Она была босиком и с распущенными волосами. В одной руке она держала кисть, а пальцы были испачканы светло-коричневой краской.
– О, Кинси, привет. Входи в дом! – воскликнула она, снова направляясь на балкон, куда последовала и я. По другую сторону раздвижных дверей я заметила Колина, сидевшего, скрестив ноги, без рубашки, в фартуке с нагрудником, напротив комода с выдвижными ящиками, два из которых были, судя по всему, уже готовы. Вытащенные из комода пустые ящики лежали вдоль балконной ограды. В воздухе висел густой запах скипидара, который, казалось, странным образом дополнял аромат эвкалиптовой коры. На полу валялось несколько кусков мелкозернистой наждачной бумаги, уже потерявшей жесткость от интенсивного использования, в складки которой въелась древесная пыль. Перила раскалились от горячего солнца, и, чтобы прикрыть пол на балконе, под комодом были расстелены газеты.
Когда я подошла к нему, Колин взглянул на меня и улыбнулся. Нос и подбородок у него, так же как и оголенные руки, уже порозовели от загара, а глаза напоминали по цвету морскую воду. На лице пока не было даже малейшего намека на мужскую растительность. Он снова вернулся к своей работе.
– Мне надо бы кое о чем расспросить Колина, но вначале я хотела побеседовать с тобой, – обратилась я к Никки.
– Разумеется, давай спрашивай, – ответила она. Я облокотилась о перила, а она в это время обмакнула кончик кисти в небольшую банку с краской и убрала излишек, обтерев кисть о край банки. Колин, похоже, был полностью поглощен процессом покраски и не обращал на нас внимания. Возможно, он считал неприличным подслушивать нашу беседу, хотя имел достаточные навыки, чтобы расшифровывать речь по губам, а может, ему просто были скучны разговоры взрослых.
– Ты не можешь с ходу припомнить, покидала ли ты город на более-менее приличный срок за четыре – шесть месяцев до смерти Лоренса?
Взглянув на меня, Никки удивленно заморгала, явно застигнутая врасплох моим вопросом.
– Как-то уезжала на неделю. У моего отца в том июне случился сердечный приступ, и я летала в Коннектикут, – припомнила она. Потом задумалась на несколько секунд и тряхнула головой. – Да, это случилось только раз. А что это тебе даст?
– Пока точно не знаю. Это всего лишь смутное предположение, но меня беспокоит, почему Колин упорно называет Гвен матерью своего отца. Он, кстати, не возвращался больше к этой теме?
– Нет, больше ни слова не сказал.
– Любопытно, а не встречался ли он с Гвен во время твоего отсутствия восемь лет назад. Он достаточно смышлен, чтобы спутать ее со своей бабушкой, если только кто-нибудь не представил ему Гвен именно в этом качестве.
Никки бросила на меня скептический взгляд:
– Он тогда был совсем несмышленыш, почти малыш. Ему было лишь три с половиной года.
– Угу, понимаю, но совсем недавно я поинтересовалась у Гвен, когда она последний раз с ним виделась, и та клянется, что это было в день окончания Дианой средней школы.