А у нас во дворе
Шрифт:
– Мы все виноваты, только в разной степени. Как там Горби говорит? Коллективная ответственность.
– Уж прям-таки все?
– Шурик казался недовольным.
– Все. И вы тоже, - новая порция фундука отправилась мне в рот.
– Нашла виноватых! Мы здесь причём?
– А как же? Ты мне говорил, что вы всё видели? Говорил? Говорил. Видели и не остановили никого из нас, - теперь в наступление перешла я.
– Во-первых, - Шурик опустился до защиты, правда, весьма агрессивной, обвинительной, - тебя-то пытались остановить. Я ведь с тобой несколько
– Последний раз слегка запоздал, не находишь?
– невинно промурлыкала я.
– Не важно, - пропыхтел явно смущённый Шурик.
– Мы тебя предупредили.
Ага, враг переходит к позиционным боям! Так его! Надо немного добавить.
– Хорошо предупредили. Вразумительно. Ничего толком не объяснили. Одни лозунги "Что делаешь?", "Опомнись!", "Одумайся!"
– Ты пойми, - отдувался Шурик, - не могли мы тебе правду говорить.
– Почему, собственно, нет?
– отказалась я входить в положение парней, сунула в рот ещё несколько орехов. Уг-м-м, вкуснотища!
– Какая ты непонятливая, - огорчился Шура.
– Раскинь умишком, надеюсь, он у тебя сейчас в порядке. Я же не от него тебя предупреждал, я от ребят приходил. Как я мог говорить за Серёгу? Тем более, без его ведома.
– А ты бы сказал мне то, что потом у аптеки выболтал с перепугу, - я не собиралась дразнить Шурку, случайно получилось, - может, ничего бы и не случилось.
– Легко со стороны судить, - судя по звукам, Родионов поднялся, прошёл по палате, остановился в том месте, где я предполагала окно.
– Он бы меня убил за трёп. Он иногда простобешеный.
– Не надоело вам на него напраслину возводить?
– заступаться за Логинова было приятно, не всё же ему за меня.
– Он один из самых спокойных, самых уравновешенных людей, кого я знаю.
Вообще-то, я начала уставать. Не столько от самого разговора на волнующую тему, сколько от его подспудного эмоционального накала. Теперь, только ухом, я воспринимала любое напряжение собеседника значительно острее, чем раньше ухом и глазом одновременно.
– Да ты его вовсе не знаешь, - уязвил меня Шурик, начиная кружить по палате.
– Спокойный, да. Пока тебя поблизости нет. Особенно в последнее время. Он сатанеет, в натуре, если речь о тебе идёт. Не вообще, а так... Ну, ты что-нибудь отмочила, например, или тебе что-нибудь угрожает. Спокойное бешенство, холодное, оно пострашнее обычного будет. Помнишь, осенью тебя били? Он с этими уродами так разбирался потом, пух и перья летели.
– То-то трое из них позже решили повторить эксперимент. На моей и своей шкуре.
– Это не те, другие. Лаврушка других подписала.
Зачем мне сейчас Родионов сладкие песни пел? Мне нельзя о Логинове думать. Всё слишком изменилось.
– Шурик, - попросила жалобно, опасаясь расплакаться.
– Не будем больше говорить об этом. Мне вредно волноваться.
– Хорошо, не будем, - уступил Родионов и сразу непроизвольно сорвался.
– Да ты же просто уходишь от разговора!
– Я пожалуюсь врачу, - пообещала ему почти искренно, - и тебя больше ко
– Да я и сам больше не приду, - оскорбился Шурик. Ушёл, хлопнув дверью. Тогда он тоже дверью хлопнул, штукатурка с потолка сыпалась. Он ведь не за Воронина тогда переживал, для Логинова старался.
Я долго обмозговывала наш разговор с разных сторон. Вот чего Родионов хотел от меня? Почему не сказал прямо? И неужели нельзя было подождать, пока я поправлюсь, смогу волноваться и плакать без диких головных болей в итоге? Казалось бы, всех посетителей изначально предупреждали, о чём со мной можно говорить и о чём нежелательно.
Я поинтересовалась у дяди Коли причиной нелогичного поведения моих друзей. Не один Шура отличался. Воронин грешил постоянно. Да почти все. Следователь когда приходил, у меня после непременно истерики случались, с трясучкой и конвульсиями, на целый вечер. С трудом останавливали. Пономарёв объяснил просто - ничем не излечимый человеческий эгоизм. Следователю простить можно. Он человек подневольный, у него работа такая, с него государство требует. Остальные? Всех не вылечишь. Эгоизм - штука хроническая. У некоторых в клинической форме. С такими экземплярами надо либо расставаться, либо принимать их как данность и не заморачиваться. От практического рассмотрения конкретных случаев проявления эгоизма мы с дядей Колей перешли к теоретическому исследованию данного, широко распространённого явления. Общими усилиями пришли к выводу: эгоизм - характерная черта детства, вероятно, заложенная природой и необходимая для наиболее успешного выживания. Она или усиливается в процессе воспитания и становления личности, или, наоборот, слабеет, стирается. От конкретных условий зависит. Мне понравилась мысль, что взрослый эгоист - всего лишь кособоко развитая личность, маленький ребёнок во взрослом теле. И возник следующий вопрос:
– Дядя Коля, а что такое личность?
Всегда особенно любила Пономарёва за умение в процессе беседы очертить тему для нового обсуждения, рассматривать проблемы в спокойном тоне, без оскорблений, уважая чужое мнение, пусть и не согласен с ним. Увы, он приходил реже, чем эгоисты-ровесники.
Эгоисты-ровесники рассаживались долго и со вкусом, бегая в коридор за дополнительными стульями. У меня в палате имелся всего один стул для посетителей. Второй стул, насколько мне было известно со слов Юли, вместе с маленьким столиком и раскладушкой обычно занимал тот, кому приходилось дежурить в палате.
Эгоисты-ровесники устроились недалеко, кряхтели и смущённо посапывали. Я, в нарушение установок лечащего врача, принимала сразу троих: Геныча с Лёнькой и... Гарика Новосёлова. Для чего за парнями увязался этот мелкий, осталось неясным. Вдруг он у них временно меня заменяет? Помолчали вежливо.
– На, апельсины, - сказал Гарик, зашуршав бумажным пакетом. Почему не Геныч, не Лёнька?
– Ага, давай, - протянула вперёд руку за гостинцем, удивляясь наступившей тишине. Гарик сунул пакет мне в ладонь.
– Спасибо.