9 дней
Шрифт:
— Читали они… Что еще ч-ч-читали?
— Ты оглох на левое ухо и ослеп на левый глаз, — сказал Бравик. — Ты заново учился ходить, страдал мучительными головными болями и приступами головокружения. Не мог себя обслуживать самостоятельно. Работать, естественно, тоже не мог. Получил первую группу инвалидности в сорок лет.
Гена сказал:
— Саня, ответь определенно: на тебя нападали или нет?
— Еще к-к-как нападали. Врагу не п-п-пожелаешь.
— Подождите, — сказал Бравик. — Кто-то помнит, кто-то не помнит — это все детали… Саня, мы пришли к заключению, что Вовка создавал квазиреальность вследствие психического расстройства. А что скажешь ты?
— Т-т-там
Он замолчал, затянулся и сочувственно посмотрел на Бравика. А тот прищурился, подался вперед, округлил губы и хлопнул себя по лбу.
— Не «квази»? — У Бравика сорвался голос. — Там…
— П-п-просто реальность, — сказал Лобода.
— Нос! — Бравик стал дергаными движениями расстегивать пиджак. — Нос с горбинкой!
Он вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок, расправил на столе, взял со стеллажа номер «Rolling Stone» и положил рядом.
На фотографии военных лекарей Карского отряда русских войск и на снимке, сделанном в клубе «Атенеум» в апреле семьдесят второго, был один и тот же человек. Теперь, при ярком свете настольной лампы, когда распечатка и журнал лежали рядом, сходство между горбоносым офицером в фуражке с низкой тульей и брюнетом с бакенбардами, который стоял за спиной Харрисона и что-то втолковывал Брайану Эпстайну, было ясным как день.
Лобода замычал и слабо качнул перебинтованной головой. Левая половина его лица являла собой сплошной синий отек, верхняя губа была ушита кетгутом и измазана йодонатом. На подушке и простыне подсыхали желто-зеленые пятна.
К кровати подошел лысый реаниматолог в застиранном операционном белье.
— Поменяй наволочку, — сказал он сестре.
— Его рвет все время, — ответила сестра, налаживая капельницу у соседней кровати. — И нечем, а все рвет. Симпатичный парень такой. Я бы бандитов просто вешала публично.
Лобода опять замычал и попытался расправить под собой простыню. Левым ухом он не слышал и не видел правым глазом.
— К нему коллеги стремятся, — сказал второй реаниматолог. — Полковник Карякин и капитан Щукин. Третий час сидят в администрации.
— Пусть один пройдет, — сказал лысый. — Дай ему халат и бахилы.
— Чудовищно б-б-болела голова… Мне кололи промедол, на п-п-пару часов помогало, а потом опять накатывало. А тошнило — п-п-пиздец. Б-б-было ощущение, будто раскручивают на центрифуге. Никогда в жизни мне не б-б-было так плохо, мужики. Боль, б-б-беспомощность, глаз не видит… Врач, сказал, что ко мне рвутся ребята из отдела. Но я был в т-т-таком состоянии, что пустили только К-к-карякина, и то на т-т-три минуты. Вечером сделали укол, я уснул. Хотя сном это не назовешь — как-будто окунули в гудящее болото. А п-п-потом… — Лобода провел рукой по волосам. — А потом я п-п-проснулся у себя дома. В четверть седьмого, п-п-по будильнику. Здоровый и г-г-голодный.
Электронный будильник заиграл «Smoke On The Water». Лобода сел, отбросил одеяло и дико огляделся. Он осторожно прикоснулся руками к волосам, к лицу. Потом посмотрел на будильник, на стул со скомканными джинсами, на зашторенное окно. Он вскочил с кровати и, запнувшись о диванную подушку, побежал в ванную.
В зеркале над раковиной отражался невыспавшийся мужчина с симпатичным губастым небритым лицом.
— Т-т-теперь вообразите мое состояние. Несколько часов назад я, п-п-покалеченный, отключаюсь после промедола, левый глаз не видит, ухо
Лобода посмотрел на Гену, потом на Никона, затянулся и сказал:
— И куда мне было с этим д-д-деваться? Прямиком в д-д-дурку, без в-в-вариантов. «Доктор, д-д-девять дней назад мне п-п-пробили башку и бросили в кювет п-п-подыхать. Девять д-д-дней я был в коме, оглох, ослеп на один г-г-глаз. А на д-д-десятый день, здоровехонек, п-п-проснулся дома. Д-д-дайте мне от всего этого какую-нибудь т-т-таблетку, доктор, а то я в н-н-некотором замешательстве».
Бравик, Никон, Гена и Худой молчали и во все глаза глядели на Лободу. Гена часто затягивался незажженной сигаретой.
— Это я сейчас… п-п-пошучиваю. — Лобода криво усмехнулся. — А к-к-каково мне было т-т-тогда? Я п-п-позвонил Толику. Он ничего т-т-такого не помнил, всю неделю просидел с д-д-девчонками на даче.
Лобода сцепил руки на затылке и откинулся на спинку дивана.
— П-п-понимаете, мужики, это страшно — осознавать, что т-т-ты сумасшедший… — сказал он, глядя в потолок. — А п-п-потом что? Бред, г-г-голоса, говно свое жрать стану, людей узнавать не б-б-буду? Я в ужасе был, п-п-понимаете? В п-п-панике! Взял отгул, п-п-поехал, осмотрел то место… Место как место, в к-к-кювете снега по п-п-пояс. Вернулся в Москву, нажрался, как старлей в День м-м-милиции. Утром поехал в Склиф, к-к-ксивой там махал, п-п-посмотрел журнал поступления больных — не п-п-привозили меня в Склиф н-н-никогда! — Он сел прямо и положил ладони на колени. — Бравик, представь, что п-п-просыпаешься утром — а ты т-т-турецкий султан… Вчера ты делал операции, п-п-покупал кефир, ездил в метро. А наутро ты т-т-турецкий султан. Восемьдесят т-т-три жены, пятьсот сорок шесть наложниц, б-б-борода, тюрбан, янычары, и французский п-п-посол просит аудиенции.
— «И конь вас знает», — сказал Никон и ткнул указательным пальцем за плечо.
— Да! «И к-к-конь вас знает»! Я п-п-пошел к Вове. Я п-п-пришел сюда и сказал: старик, я схожу с ума, мне надо хоть с кем-то п-п-поговорить. Я сказал: Вова, я в ужасе, я п-п-помню, как мне пробили б-б-башку, как я подыхал в реанимации, — но всего этого, п-п-получается, не было!
— Вова, я в п-п-панике… — Лобода обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону. — Вова, я не знаю, к к-к-кому с этим п-п-пойти. К психиатру не п-п-пойду. Ни за что не п-п-пойду… Но я же б-б-болен, Вова!
— Успокойся, — сказал Гаривас.
Он сидел нога на ногу и крутил в пальцах сигарету.
— Т-т-ты пойми: это было! Б-б-было! Я ведь не сразу отключился, я п-п-помню, как били кастетом, к-к-как водку лили в рот. Потом, п-п-правда, уже ничего не помню… Но как вышел из к-к-комы в Склифе — помню! Помню, как п-п-перевязывали, как трубку вынули из члена, как кололи п-п-промедол. Даже помню, как простыня п-п-под спиной сбилась, а я ее не мог п-п-поправить.
— Вот черт… — пробормотал Гаривас, встал и заходил по комнате. — Почему же ты все помнишь, а? — Он остановился, посмотрел на Лободу и пошевелил бровью. — Никто ничего не помнит — а ты помнишь. Артефакт артефакта… Выпить хочешь?