9 1/2 weeks
Шрифт:
тунца. На следующее утро он готовит им
три блюда со взбитыми яйцами: в первое добавляет немного тунца, а в третье
немного молока. Вечером, часов около шести,
он кладет им в тарелку около фунта вырезки (блюдец у него не много, а мисок
свободных больше нет).
Кошки бросаются в кухню. Но ни одна не дотрагивается до еды, которую он
им приготовил.
Ни одна даже не понюхала тарелки и миски, которыми заставлен весь пол
кухне; по правде говоря, они обращают
на них не больше внимания, чем на пустую пачку от сигарет, брошенную на пол. В
девять часов он возвращается на кухню.
Я иду за ним. Он показывает мне кошачьи миски и белую тарелку китайского фарфора
(с золотой каймой и розовыми и
сиреневатыми цветами в середине: она ему досталась от тетки, которая ему
отказала еще и скатерть из дамасского полотна,
покрывающую обеденный стол).
– Видишь?
– говорит он.
– Они бы уже давно попробовали все эти прелести,
если бы им это было полезно.
Животные едят то, в чем нуждается их организм, - не так, как люди. Во всяком
случае, так сказал мне тот толстый в
магазине.
И сделав столь справедливое умозаключение, он кладет в миски банку тунца
и банку шариков из печенки и
курятины (те самые Тендер Витлз). Кошки мгновенно прибегают.
– Ну, - бурчит он, - кажется, мода на натуральную пищу действительно ушла
навек! Да здравствует Тендер Витлз!
* * *
Я стою почти на цыпочках, руки мои подняты над головой, а кисти привязаны
к крюку, на котором днем висит его
единственная картина. В комнате почти темно: горит только лампа на его бюро. Он
велел мне молчать. Хотя включен
телевизор, он целиком погружен в работу и не поднимает глаз от папок. Время
тянется и тянется. У меня начинают болеть
руки, потом все тело, и я в конце концов ему говорю:
– Послушай, я больше не могу...
Он насмешливо смотрит на меня, идет в спальню, возвращается оттуда с
двумя носовыми платками и говорит мне
вежливо и любезным тоном:
– Заткнись, пожалуйста.
Он заталкивает один платок почти целиком мне в рот, а другой обвязывает
вокруг головы.
Начались шестьдесят минут. Я пробую слушать передачу, смотрю на нижнюю
часть экрана, чтобы отвлечься и
забыть о боли, которая волнами охватывает меня. Я уговариваю себя, что мое тело
скоро онемеет, но ничего подобного:
боль становится все сильнее. К концу передачи, несмотря на платок, засунутый мне
почти
слышно, как я глухо стону. Он встает, подходит ко мне, включает лампу рядом с
бюро и поворачивает ее так, что свет слепит
меня. Первый раз со дня, когда я узнала его, я плачу. Он внимательно смотрит на
меня, выходит из комнаты и возвращается
с бутылкой ароматического масла для ванны, которое он принес сегодня, когда
пришел с работы. Он начинает натирать им
мою грудь, шею, подмышки. Сознание мое целиком поглощено конвульсивными
приступами боли. Он массирует мне
грудь; от слез мне трудно дышать носом. Теперь он втирает масло в мой живот,
медленными круговыми движениями,
ритмичными и сильными. Вдруг меня охватывает ужас: я уверена, что сейчас
задохнусь. Да, я сейчас задохнусь, я умру...
Он раздвигает мне ноги, от этого тело мое напрягается еще больше. Я вою. Но из
моего заткнутого рта доносится слабый
звук, похожий на далекий звук сирены в тумане. Первый раз за вечер он проявляет
интерес, он почти заворожен. Я вижу его
глаза совсем рядом со своими, что-то тихонько трется о мой клитор. Пальцы у него
все в масле; я по-прежнему вою, но этот
вой мало-помалу начинает перемежаться стонами, которые я издаю, когда кончаю;
впрочем, они очень похожи. И в конце
концов я кончаю.
Он отвязывает меня, берет меня стоя, потом кладет в постель и вытирает
мне лицо полотенцем, намоченным в
холодной воде. Затем долго растирает мне запястья. Перед тем, как я засыпаю, он
говорит мне:
– Завтра, лапушка, тебе придется надеть блузку с длинными рукавами. Такая
досада, ведь будет очень жарко...
* * *
Наши вечера ничем не отличались друг от друга. Он наполнял для меня
ванну, раздевал меня, надевал на меня
наручники. Пока он переодевался и готовил обед, я лежала в ванне. Когда я хотела
выйти из ванны, я звала его. Он меня
поднимал, тщательно намыливал, мыл и вытирал. Потом снимал с меня наручники и
надевал на меня одну из своих
рубашек - белую, розовую или голубую поплиновую, которые обычно носят с пиджаком
и рукава которой были мне
длинны, причем каждый вечер чистую, только что принесенную из китайской
прачечной. Потом снова надевал на меня
наручники. Я смотрела, как он готовит обед. Он был прекрасным поваром, хотя его