4 месяца
Шрифт:
Вы знаете, какой.
Тот, о котором никто не говорит.
Но он есть у каждого из нас.
Когда тебе нужно пописать.
Но не можешь найти туалет.
Целые торговые центры, кажется, не оборудованы ими. Те, что есть в домах, не работают. Наконец вы находите свободную кабинку, и тут начинает звонить пожарная сигнализация, и вам приходится бежать. Вы впадаете в такое отчаяние, что когда какой-то сомнительный чувак говорит вам, что туалет почему-то находится в чулане, вы охотно идете в темноту. И о чудо, там есть туалет.
Вы сделали это.
И именно тогда,
Ладно, может быть, такой сон снится не всем.
Но у меня бывает такой сон.
И неизменно, когда этот сон приходит, это происходит потому, что в реальной, сознательной жизни мне тоже нужно в туалет.
Однако, в отличие от обычного сна, я не проснулась, уставившись на световой люк в своих спутанных простынях, широко раскинув руки и ноги, занимая все пространство.
Я также не падала с дивана в гостиной.
Или на свободной кровати у одной из моих подруг.
Или в своей детской кровати.
Неа.
Я понятия не имела, где нахожусь.
Я хотела бы солгать и сказать, что это было явление, которое никогда не случалось в моей жизни. Но хотя я никогда не была любителем развлечений на одну ночь, в молодости я была любителем «выпить лишнего и завалиться на чей-нибудь диван».
Но все это было целую жизнь назад. Я оставила свои диванные и чрезмерно пьяные дни далеко позади.
Поэтому, проснувшись в незнакомой обстановке, я на мгновение испытала невероятный дискомфорт.
Сама кровать была более жесткой, чем я бы выбрала, подушек и одеял было слишком мало. На тумбочке — а она была всего одна, хотя все знали, что для эстетического оформления кровати, не придвинутой к стене, требуется две тумбочки — беспорядочно лежали книги, ручки, блокноты и три кофейные кружки.
Именно кружки.
Конечно, в мире были и другие люди, которые держали свои кружки разбросанными, прежде чем отнести их на кухню для мытья. Но Барретт был единственным, кого я знала лично.
Поэтому именно здесь он — иногда — спал. Когда работа не заставляла его жечь свечу с двух концов, создавая эти глубокие, фиолетовые круги под глазами.
Забыв о мочевом пузыре, я приподнялась на кровати, чувствуя боль в ребрах, но она скорее раздражала, чем мешала.
Я видела кабинет Барретта. Черт, я точно знала, сколько пыли, грязи и клеток кожи скапливается в углах за неделю. Поскольку он проводил львиную долю времени в своем кабинете, присутствие там было в какой-то степени интимным. Но, несмотря на это, это не был его дом. Здесь он снимал обувь, которой у него было около десяти одинаковых пар, судя по куче за дверцей шкафа. Здесь он читал свои книги перед сном, здесь он чистил зубы своей мятной зубной пастой, здесь он отдыхал после тяжелых дел.
Это было его пространство. Его личное пространство, в котором — я представляла себе — почти никто не имеет права находиться.
Стены были белыми. Я не ожидала ничего другого. Я не думала, что такой человек, как Барретт — настолько потерянный в своем собственном разуме — не думает о таких вещах, как благоустройство своего пространства. Об этом свидетельствовало и то, что на его окнах
Дверца его шкафа была полуоткрыта, демонстрируя огромный ассортимент тех брюк, по которым я его узнала — тяжелых, но в то же время мягких — и у меня возникло ощущение, что он относится к одежде так же, как к кружкам. Он покупал новые вещи вместо того, чтобы стирать старые.
Возможно, другие сочли бы это расточительством, но как человек, который обязательно покупал новое белье, когда у меня заканчивались чистые пары, и я чувствовала себя ленивой, я его понимала.
Это была маленькая комната с плохим видом и дверью в коридор. У меня было предчувствие, что все остальное помещение тоже будет маленьким. Интимным. Место, где он, вероятно, жил с тех пор, как уехал из дома, и это было все, что он мог себе позволить. Будучи существом привычки, я сомневаюсь, что ему приходило в голову подумать о переезде, для того чтобы появилось больше места.
Это было его безопасное пространство.
Здесь он мог быть самим собой, и никто не осуждал его за это.
Но он привел меня сюда.
У него были мои ключи.
Он мог бы вернуть меня в мою собственную квартиру.
Но вместо этого он привел меня в свое священное место.
Я не могла не думать, что это что-то значит для него.
Мне казалось, что для меня это точно что-то значит.
Ничего не услышав, никаких признаков того, что он направляется в мою сторону, и решив, что ванная комната мне крайне необходима, я осторожно поднялась с кровати, на секунду прижавшись к стене, чтобы подождать, пока пройдет небольшой приступ головокружения, прежде чем пробираться по полу к двери.
Слева была остальная часть дома, поэтому я повернула направо и, рискнув зайти в другую дверь в коридоре, обнаружила ванную комнату.
Она была обычная, скорее всего, точно такая же, какой она была, когда он въехал — сплошная белая плитка и стандартный белоснежный шкафчик с раковиной. На зеркале возле одного из держателей была трещина, вероятно, так было с тех пор, как его повесили в самом начале, что не слишком беспокоило Барретта.
Единственными личными штрихами в комнате были зубная щетка в держателе с крышкой-зажимом, тюбик зубной пасты и почти переполненная корзина для белья.
Здесь было чище, чем я ожидала, учитывая его обычную небрежность в уборке. Но даже в раковине не было затирки зубной пасты.
Почистив пальцами зубы и попытавшись привести волосы в порядок, я вернулась в его спальню, стащила толстовку на молнии, чтобы заменить испорченное платье, и снова вышла в коридор, на этот раз налево, чтобы попасть в основную часть дома.
Она была такого размера, как я и ожидала — примерно полторы его спальни, только с встроенной кухней с приборами, которые, возможно, были еще старше меня, настолько старыми, что их белый цвет стал желтым. Единственным новым предметом там был кофейник — такой, с графином из нержавеющей стали, чтобы кофе оставался горячим в течение нескольких часов после приготовления.