4 месяца
Шрифт:
Но он всегда умел держать свои более изменчивые чувства в тайне. Я полагала, что это связано с его работой, с тем, что ему приходилось сталкиваться с подонками в комнатах для допросов, прекрасно зная, что они виновны, но вынужденный отпускать их, потому что у него не было всех необходимых доказательств. Самоконтроль — это все, что удерживало его от того, чтобы впадать в бешенство и выбивать из людей признания.
Поэтому ему всегда удавалось сохранять спокойствие, даже когда он имел дело с моими истериками в детстве, с моими отступлениями в подростковом
Но сейчас?
Сейчас он едва держался на ногах.
Увидев это, мой позвоночник выпрямился, а живот скрутило.
Я понятия не имела, как справиться с этой стороной моего отца.
— Ты подвергаешь мою дочь опасности, — обвинил он, делая шаг вперед к, казалось, забывчивому Барретту.
— Подожди, — возразила я, становясь между ними и преграждая ему путь. — Ты не можешь приходить сюда и обвинять кого-либо в чем-либо, когда ты не знаешь всей истории.
— Не говори мне, что я не могу прийти сюда и обвинить кого-то, когда моя дочь вся в синяках, — огрызнулся он, подняв одну руку, чтобы дотронуться до моего лба, который, признаться, все еще выглядел не лучшим образом.
Его рука дрожала.
— Я в порядке, папа, — заверила я его. — Небольшое сотрясение. — Его бровь приподнялась, как будто он знал, что я что-то недоговариваю. — И ушиб ребра или два. Ничего страшного, правда. Я в порядке.
— В порядке, — усмехнулся он. — Люди, которых похищает турецкая мафия , не в порядке, Кларк.
— И все же… я здесь. Стою прямо. Выпрямляюсь. Делаю свою работу.
— Почему ты не позвонила мне? — потребовал он, с покрасневшим лицом. — Ты заставила меня проснуться и услышать это от старого приятеля? Что мою маленькую девочку похитили и издевались над ней?
Хорошо.
Это была оплошность.
Мне пришлось позвонить маме.
Она не очень-то следила за новостями, но если бы одна из моих тетушек, ее подруг или даже моих друзей услышала об этом и позвонила ей, она была бы в бешенстве.
— В свою защиту скажу, — начала я, протягивая руку, — я была в больнице. А потом я потеряла сознание от мигрени и обезболивающих. А сегодня утром, ну, я просто… отрубилась. Мне очень жаль.
В его челюсти запульсировал мускул.
— Ты звонила своей матери?
— Нет, — призналась я. — Я как раз об этом думала.
— Ты звонишь своей матери. Затем нам с тобой нужно поговорить. Приходи ко мне.
Я хотела поспорить.
Я хотела приступить к своему новому делу.
Но в основном я просто не хотела вести разговор, которого он хотел. Я знала, о чем пойдет речь. Все отвратительные подробности того, что привело меня туда, где я была накануне вечером. Ото лжи ему об академии до моего плана мести. Вся эта запутанная ситуация.
Тем не менее, время пришло.
Я должна была стать взрослой.
Я должна была признать свое прошлое, если я хотела, чтобы мое будущее продолжалось по тому пути, по которому я уже начала
— Хорошо, — согласилась я, кивая.
— Я возьму еды, — добавил он, немного сдуваясь, но чувствуя облегчение от того, что скоро получит ответы. — Ты и я, — сказал он, обернувшись, когда дошел до двери и посмотрел назад на Барретта, — мы с тобой еще не закончили. — Затем он оглянулся на меня и очень отцовским тоном напомнил:
— Позвони своей матери.
— Ты не дышишь, — заполнил тишину Барретт в офисе после ухода моего отца.
— Он был в бешенстве, — сказала я ему, обернувшись.
— Он думает, что я его предал, — сделал вывод Барретт, его лицо было нечитаемым.
— Он забывает, что я уже взрослая и могу принимать собственные решения.
— Он хочет защитить тебя, — поправил Барретт. — И ты не объяснила ему, почему все произошло именно так, как произошло. Тогда он поймет.
Я не смогла сдержать насмешку.
— Просто потому, что он знает о моих причинах, не значит, что он будет потворствовать им или понимать их. Родители, э-э-э, обычно не так рационально относятся к вещам, когда дело касается их детей.
— Скоро ты узнаешь, так ли это. — Думаю, это должно было утешить, но мой желудок скрутило от нового ужаса, даже когда Барретт потянулся к беспроводному телефону, который он взял, когда мы только вошли в офис, разбирая его, в поисках подслушивающих устройств. Мне еще предстояло стать свидетелем полной проверки, которую он, судя по всему, проводил еженедельно, но я знала, что скоро увижу, поскольку он пробормотал, что научит меня делать это, раз уж я работаю с ним.
Мне, например, казалось, что это немного чересчур, но я полагала, что это похоже на то, как я дважды проверяю свои замки и ручки плиты перед сном, даже если я не пользовалась плитой в этот день, и всегда запираю за собой дверь. У всех нас были свои маленькие причуды безопасности.
— Вот. Позвони своей маме. Потом можешь идти на встречу с отцом.
— Мне понадобится моя машина, — напомнила я ему, зная, что у него нет машины.
— Я буду здесь. — С этим он снова сел за свой ноутбук, щелкая мышкой.
Для всех намерений и целей, я поняла, что меня для него больше нет. Что, в общем-то, мне нравилось, поскольку мысль о том, что кто-то подслушивает разговор, который не будет для меня легким, меня смущала.
Моя мать, как ожидалось, восприняла новость лучше, чем, как я предполагала, отец. Ее больше беспокоило отсутствие безопасности — в финансовом плане — в детективном агентстве. Что выглядело вполне обоснованным беспокойством. Мы с Барреттом даже не обсуждали зарплату — огромное упущение с моей стороны, которое, как я знала, будет неловко обсуждать — по крайней мере, для меня. Но в течение двадцатиминутного телефонного разговора мне четыре раза напомнили о том, как важно знать, сколько я буду получать, чтобы я могла соответствующим образом скорректировать свой образ жизни или — если цена окажется слишком низкой даже для жизни — рассмотреть другие варианты.