24 часа
Шрифт:
– Папа, когда мы сели на самолет, я поела чипсов «Принглс» и выпила кока-колы из маленькой баночки. Какая-то женщина заперлась в туалете, все никак не могла потом открыть дверь и громко кричала.
Я стала смотреть в окно, моргая, чтобы отогнать слезы, прежде чем Полли их заметит.
– Мужчина в форме сказал, что она… наклюкалась джина.
Я услышала, как Сид на другом конце линии засмеялся. Значит, отныне все будет вот так. Он – и я. Он и Джоли. И я.
– Да, – с серьезным видом кивнула Полли. – Было жарко, но я ходила в шляпке.
Пауза.
– Я спрошу у мамочки. На следующих выходных?
Она
– Я тебе перезвоню, – промямлила я и выключила телефон.
Я раньше любила Сида очень-очень сильно, хотя одному только богу известно почему. Предпринимала серьезные усилия для того, чтобы моя семейная жизнь удалась, а когда это не получилось, я стала испытывать мучительное чувство вины – главным образом по отношению к Полли.
Разрыв с мужем был самым тягостным из всего, с чем я сталкивалась в своей жизни. Но никто – даже мой самый заклятый враг – не смог бы сказать, что я не пыталась сохранить отношения с Сидом. Теперь же мне нужно было предпринять еще более серьезные усилия для того, чтобы полностью охладеть к нему.
Сейчас: час второй
На окраинах этого города, который, как я выяснила, называется Пейнтон, посреди ничем не примечательной центральной улицы, где полно слегка подзагоревших людей и магазинчиков, в которых любой товар стоит один фунт, я стою возле одного-единственного все еще работающего телефона-автомата. Свой мобильный телефон, засунутый поглубже в карман пальто, я включать не буду. У меня нет зарядного устройства, и, кроме того, мне в голову засела мысль, что, как только я позвоню по нему, меня тут же кто-то выследит. Кто-то, кому лучше бы меня не находить.
У меня есть с собой немного денег, украденных из кассы, но при этом я вдруг осознаю, что не знаю наизусть ни одного телефонного номера, кроме номера стационарного телефона моей мамы и мобильного телефона Сида. Я даже не знаю, могу ли я позвонить за счет абонента и получится ли выйти на какого-нибудь оператора. Людей ведь в мире телефонной связи уже нет – есть только автоматизированные системы, и…
Я начинаю учащенно дышать: чувствую себя не очень хорошо. Сажусь на скамейку возле магазина «Новый облик», в котором я только что купила себе полосатый джемпер и не очень подходящие мне джинсы. Когда я меняла свой странный наряд в примерочной, мне пришлось вынести ухмылки слегка насторожившихся продавщиц с густо накрашенными бровями. Теперь мне нужно экономить: денег у меня осталось очень мало, и разжиться ими негде.
Я пытаюсь собраться с мыслями. Руки дрожат. Горло болит. Болеутоляющие средства постепенно перестают действовать.
Думай. Думай, Лори, думай.
Я думаю о Мэле.
Я вспоминаю, как Сид схватил его руками за шею.
На меня накатывает огромная волна тошноты.
Я звоню маме, хотя и уверена, что она еще только едет домой из Франции. Отчаянно пытаюсь вспомнить, в какое время она должна сесть вместе с Полли на скоростной поезд «Евростар», идущий из Франции в Англию. Но в моей голове лишь какая-то вата.
На мой вызов по телефону ответа нет. Я оставляю голосовое сообщение: «Это я. Лори. Я не мертва. Не переживай, мама, если ты прочтешь в газетах, что я погибла. Нет, я не погибла. Но, о господи, мама, мне очень нужно с тобой поговорить. С Полли все в порядке?
Я кладу трубку телефона, и тут меня осеняет. Ну конечно же! Какая же я дурочка!
В ближайшем магазине я покупаю самый дешевый одноразовый мобильный телефончик и зарядное устройство для него. Вместе они стоят 22 фунта 50 пенсов. Еще я пополняю телефон на 10 фунтов. У меня остается лишь 34 фунта 76 пенсов.
Я звоню в справочную. Мне приходится потратить 70 пенсов на то, чтобы узнать телефонный номер Пэм Саутерн в Линкольншире. Пэм Саутерн – это мать Эмили. Но после этого мне не хватило мужества по нему позвонить. Что я скажу? «Мне очень жаль, Пэм, но вообще-то погибла не я, а Эмили»? Кроме того, они уже наверняка едут в больницу. Чтобы увидеть там Эмили. Чтобы увидеть там меня…
Сколько потребуется времени для того, чтобы кто-то понял: там лежит труп Эмили, а не мой труп? Они увидят там некогда красивое, но уже изуродованное смертью лицо, которое было таким честным и открытым в жизни и которое вспышка безумной энергии заставила навеки закрыть глаза. Сколько потребуется времени на то, чтобы выяснить, кто же на самом деле убил Эмили, прежде чем эти люди найдут и убьют и меня тоже?
Я сажусь на скамейку возле магазина хозтоваров, в котором продаются швабры и изделия из пластмассы яркого цвета.
Я не могу думать ни о чем, кроме Эмили.
Она ворвалась в мою жизнь в ветреный осенний день 1993 года, когда ей поручили показать мне колледж, в который я тогда только что поступила. Когда меня перевели в этот колледж, уже после начала учебного года, из частной школы, куда я ходила в течение недолгого времени (пока у моего отца были на это деньги), я безгранично радовалась тому, что покидаю ее: я ненавидела девочек (а в этой школе учились только девочки), надменных учителей и перенасыщенное занятиями расписание. Однако в первый день на новом месте учебы я очень нервничала, робела и чувствовала себя не в своей тарелке. Кроме того, там учились и мальчики тоже.
Я не очень-то ладила с мальчиками.
Весьма холодная в общении со мной, с выкрашенными в голубоватый цвет волосами, с блестящими кольцами и браслетами на своих пухлых руках, яростно жующая «Джуси фрут», Эмили явно представляла собой мою полную противоположность. Я шла за ней молча, потому что боялась сказать какую-нибудь глупость или произнести что-то слишком громко. Я ведь всегда говорила чересчур громко и одни только глупости тогда, когда нужно было обязательно казаться умной.
Эмили же не переживала по поводу того, громко она говорит или негромко. Она ведь чувствовала себя здесь как дома. Куда бы мы ни заходили в этом здании, все встречные и поперечные знали Эмили. А почему им ее и не знать? Молодежь окликала ее – особенно мальчики, – и она посылала в ответ воздушные поцелуи. Это произвело на меня впечатление; я была слишком наивной для того, чтобы понимать: это все не более чем жеманство. А Эмили просто была вот такой. Таково было ее самое естественное поведение.