13 месяцев
Шрифт:
Я читаю колонку в дамском журнале. Колумнистка рассказывает, что у нее очень ревнивый бойфренд. За кокетничанье с посторонними он отобрал у нее подаренный недавно автомобиль, но она нашла выход и покарала обидчика. Девушка за неделю изменила ему с четырнадцатью мужчинами, и Отелло, зарыдав, автомобиль вернул, на колени пал и умолял больше так не делать.
Я знаком с колумнисткой. Это несуразная, нерусская, средних лет бабища. Ни автомобиля, ни бойфренда у нее нет. У нее есть какое-то кожное заболевание
Но это не важно! Я верю! Говори, колумнистка, говори! Ослепи меня своей историей! Чтобы я верил: эта прекрасная жизнь существует!
Есть люди, которые любят пересматривать фильм «Матрица». Я не люблю.Я прекрасно вижу: реальная жизнь даст фильму сто очков форы.
Сейчас я допечатаю эту страницу и пойду еще немного почитаю свои чудесные глянцевые журнальчики!
Вечером я сидел дома у приятеля-фотографа. До поезда все еще оставалось несколько часов. Мне все еще нужно было где-то их переждать.
Хозяин обещал накормить меня ужином и хлопотал у кухонного стола. На тарелки он разложил листья салата, сверху положил немного тунца из банки и теперь ковырялся с авокадо.
Наконец я не выдержал:
— Слушай, ты серьезно? Станешь все это жрать?
— А чего?
— Не майся дурью! Это же несъедобно!
— Зато полезно.
— Полезно, если ты это съешь. Но это же невозможно есть!
Парень помолчал. Он не мог сказать, что это не гадость, а вкуснятина, потому что салат и вправду был гадостью.
— Зато все едят авокадо и тунца.
— Кто все-то?
— Все нормальные люди.
— Почему твои нормальные люди едят это ненормальное блюдо, а не вкусное мясо?
Впрочем, больше приятелю предложить мне было нечего. Мясо он давно уже не покупал. Так что салат из тунца и авокадо я все-таки съел. Потом мы курили и просто болтали.
Парень рассказывал:
— Имел я тут беседу с девушкой, подругой вокалиста из группы (дальше он назвал группу: наиболее популярное в стране мальчиковое трио). То-то я смотрю, этот парень перестал участвовать в их концертах! Знаешь, оказывается, что произошло?
— Что?
— Ребята всей группой сидели дома у своего продюсера (дальше он назвал фамилию продюсера: одного из мастодонтов отечественного шоу-бизнеса). А за одним столом с ними сидел какой-то бандос. И этот бандос просто забавы ради треснул парню по зубам. Певец упал и наткнулся головой на угол стола. И отбыл в реанимацию. Еле откачали… Теперь он инвалид. Представляешь? Просто ради развлечения этот урод искалечил молодого парня!
— Да?
— И что самое поразительное: выписавшись из больницы, парень все равно продолжает ходить в гости к продюсеру и улыбаться его знакомым бандосам. И на концертах он все так же улыбается. А что ему остается делать? Это ведь бизнес. Не будешь улыбаться — пропадешь.
Я подумал над его историей. Потом
— Почему твой журнал обо всем этом не напишет?
Приятель даже растерялся. Прежде чем ответить, долго думал. Потом скосил на меня глаза: может, шучу?
— Шутишь? Кто же о таких вещах пишет?
Действительно, подумал я. Никто ведь не пишет о таких вещах. Никто не пишет правду. В современном мире это как-то даже неприлично.
Можно сколько угодно думать: как же жить правильно? А есть другой способ. Можно плюнуть на реальность и попробовать все уболтать. Наговорить столько слов, что исчезнет даже возможность найти в этих словах смысл. Этой жизнью живет очень много людей.
Я ведь тоже не пишу правду. Не из каких-то там соображений. Просто это не принято.
Считается, что журналист — сам себе не хозяин. Существо подневольное. Пишет он не о том, о чем захочет, а о том, что интересно публике. И еще считается, что публика хочет читать только о трех вещах… о трех самых важных на свете вещах: о сексе, смерти и утолении голода.
Одни пишут об этих вещах. А другие о них читают. Все вроде верно.
Но почему меня уже не первый год тошнит от одного вида отечественных газет? Почему меня не покидает ощущение, будто без моего ведома меня лишили чего-то жизненно важного?
Позже, уже вернувшись в СПб, я как-то попробовал обсудить эту проблему со своим приходским священником.
Он внимательно выслушал меня и сказал:
— Помнишь, где-то год назад все телеканалы трубили о том, что в Австралии подросток застрелил учителя и трех школьников? Прямо в школе. Я дома смотрю «EuroNews». Там этот сюжет крутили три раза в час. Несколько суток подряд. И наши каналы начали выпуски новостей тоже с этого же самого.
— Ну, и?…
— Тележурналисты уверены, что случившееся в Австралии (на другом конце света) обязательно должно стать известно у нас в стране. Но в тот же день, когда это случилось, дети из класса, в котором я веду беседы о вере, при мне делили шоколад. Шоколадок было двадцать восемь, а детей — тридцать два. Детям — по восемь лет. Они и так прикидывали, и этак… Не делится!
— Ну, и?…
— Дети сложили весь шоколад в кучку и попросили меня отдать его сиротам из детского дома. Сами. Никто их этому не учил. Но об этом ни один телеканал в мире не расскажет. Нет остроты.
— Ну, и?…
— Понимаешь, если бы я на уроке избил ребенка, то попал бы в новости. Возможно, на полдня я стал бы самым знаменитым священником в мире. А вот о чем мы с детьми разговариваем во время урока… о любви и прощении… о любви, которая сильнее смерти… обо всем этом говорить в новостях не принято. Просто не принято.
Священник посмотрел на меня и спросил:
— Ты понимаешь, о чем я?
Я сказал «понимаю» и почувствовал, что ненавижу свою профессию.